целостной предметной деятельности, ориентированной не просто на преобразование вещей, естественных форм предметов, а на преобразование про­цессов, внутренних взаимосвязей систем этих предметов.

Итак, возможность теоретического знания базируется на практике, достигшей такой степени зрелости, что ее можно характеризовать как целостную предметную деятельность. Та­кая практика исторически формируется со времени возникно­вения капиталистического производства, а с ней возникает и наука как особая форма общественного сознания²³.

Историческое и логическое

Практически любой объект, по мере знакомства с ним субъекта, проявляет свою внутреннюю сложность, усугубляемую тем обстоятельством, что его собственные многочисленные характеристики оказываются перепутанными, перемешанными с характеристиками других, взаимодействующих с ним объектов. Возникает сложная теоретико-познавательная проблема: как распутать клубок связей объекта — его собственных и внешних, ему не присущих? Эта сложность то и дело вызывает искушение отказаться от терпеливого распутывания этого клубка, а взять и волюнтаристски{162} разрубить его «мечом» произвола, да еще при этом провозгласить такой метод единственно возможным: дескать, способ и характер вычленения системы признаков из бесконечной совокупности свойств и отношений, в которые включен изучаемый объект, полностью зависит лишь от интереса субъекта.

Единственно верной альтернативой такому субъективистскому подходу является подход исторический, согласно которому сложность объекта есть исторически возникшая сложность. Поэтому отношение субъективного к объективному принимает характер отношения логического к историческому. Это означает, прежде всего, то, что в нашей логике, в теории мы должны отразить не просто объект, но исторически развивающийся объект. Иными словами, отношение логического к историческому — это то же самое отношение субъекта к объекту, но принявшее уже более сложную форму отношения научного развития к действительному развитию. С одной стороны этого отношения оказывается наша теория, а с другой стороны, — действительная история объекта, и наша задача состоит в том, чтобы изобразить эту историю в форме теории (историческое — в логическом) по возможности наиболее адекватно.

В истории философии высказывались разнообразные точки зрения по поводу соотношения исторического и логического. Полярные крайности, догматически противопоставляющие эмпирически трактуемые «срезы» этой проблемы, суть следующие: с одной стороны, это: а) исторический эмпиризм, ратующий за отказ от всякой логики в описании якобы абсолютно уникальных, неповторимых исторических событий, и б) абстрактный историзм, конструирующий действительную историю из некоей «идеи» при помощи только абстрактной и формальной логики. Первая форма абстрактно понимаемого соотношения исторического и логического есть не что иное, как голый хронологизм, фактоописание, с необходимостью перемешанные с выдумками и слухами, поскольку здесь, естественно, отсутствуют какие-нибудь логические критерии различения факта от псевдофакта. Вторая форма — это псевдотеоретическая умозрительная подгонка фактов под субъективное, абсолютизированное основание. Например, различные варианты рассмотрения истории в виде{163}последовательной смены золотого, серебряного, бронзового и железного веков, смены, основанной на идее поступательной деградации и порчи созданного Творцом человека. Сюда же можно отнести «истории», подогнанные под патриотические, расовые или же конфессиональные предпочтения. Думается, что, критику Карлом Поппером, так называемого, историцизма за то, что история понимается им как реализация таинственным образом предзаложенного в начале этой истории ее фатально неизбежного финала,  следует относить не к любому историческому методу, а именно к только что рассмотренной нами второй форме абстрактного понимания соотношения исторического и логического.

Точно так же, как это уже было продемонстрировано выше с полярными эмпирическими моделями соотношения субъективного и объективного, чувственного и рационального, эмпирического и теоретического, нам предстоит теперь показать историческое и логическое в их диалектическом единстве.

Итак, исходное понимание соотношения исторического и логического — это единство реального исторического процесса и логики его отражения в познающем мышлении. Но если бы история была хаотична и не содержала в себе устойчивости и закономерности, то выразить ее логически не было бы никакой возможности. Поэтому, в конечном счете, единство исторического и логического своим глубинным основанием имеет наличие в любой истории того, что мы именуем законами и закономерностями, сущностью развивающегося предмета. Иными словами, речь идет о наличии объективной логики самого исторического процесса. Правильность этого основания постоянно находит подтверждение в человеческой практике. Итак, историческое в данном аспекте предстает как объективный процесс, а логическое — как сущность этого процесса.

Между обозначенными выше двумя аспектами соотношения исторического и логического находится еще один, третий, аспект, согласно которому историческое выступает в форме истории познания, а логическое — в форме логики этого познания. Речь здесь фактически идет о процессе движения от незнания к знанию, то есть это собственно гносеологический аспект соотношения исторического и логического.

{164}Если рассмотреть под углом зрения указанного аспекта единства исторического и логического историю философской мысли, то выясняется, что «…в отношении исторической преемственности оказываются не только, так сказать, родственные системы, но и противоположные, по внешней форме несовместимые, — идеалистические и материалистические, метафизические и диалектические и т. д. Они не совместимы именно для феноменологического сознания, не идущего дальше явления, внешней формы»²⁴.

Эмпирически несомненным фактом является то, что философские системы и учения отрицают друг друга. Однако все дело в том, как и с помощью какого именно метода этот факт интерпретировать. Можно в качестве метода интерпретации избрать формальную логику, а можно — диалектическую. Воспользуемся основными моментами проделанного С.Н.Мареевым анализа первого пути, который демонстрирует В.Дильтей (1833–1911): «Задача определения сущности философии, которое сделало бы ясным ее название и понятия, существующие о ней у различных философов, необходимо ведет от систематической точки зрения к исторической. Необходимо определить не то, что здесь или теперь считается философией, а то, что постоянно и всегда составляет ее содержание»²⁵.

Но что же, спрашивается, можно отыскать одинакового в различных, даже полярных, философских учениях, если абстрагироваться от их особенностей? Дильтей усматривает эту общность в исторической относительности всех философских понятий и представлений и отмечает, что эта общая черта любой философии явно приходит в противоречие со стремлением любого философского творчества к абсолютному и вечному. «Это противоречие составляет интимнейшее, молчаливо переносимое страдание современной философии»²⁶.

Вроде бы в данном случае, размышляя о сущности философии, Дильтей говорит о противоречии, а, следовательно, — о диалектике, но диалектика, к сожалению, понимается им только как внутреннее страдание, переживание противоречия между относительностью всех понятий и стремлением к вечному. Такое абстрактное, поверхностное понимание диалектики приводит Дильтея{165} к отрицанию объективного характера философии: «она не выносит никаких строгих ограничений определенным предметом и определенным методом»²⁷.

Принципиально иной подход к анализируемому вопросу продемонстрировал в свое время Гегель: «Есть лишь один разум, поэтому и философия только одна и лишь одной быть может»²⁸.

Гегель хочет сказать, что, несмотря на бросающееся в глаза различие философских учений, сущность философии была и остается одной и той же.

В чем же сущность философии? Вспомним наши размышления об исходном пункте возникновения философии. Философское сознание, как было показано выше, берет свое начало из так называемого мифологического сознания, которое очень длительное время было господствующей формой ориентации человека в мире. Разделение труда на умственный и физический потребовало принципиально иного способа мышления.

В условиях разделенного труда вещи начинают браться в их собственном значении, в их определенности. Философия появляется на свет как умение различать истинное отражение действительности от неистинного. В центре внимания зарождающейся философии оказывается проблема соотношения, взаимозависимости сознания и реальной действительности. Отношение между бытием и мышлением и оказывается подлинно всеобщим отношением философии. Причем, это не только исходное, но и непреходящее, то есть существенное, отношение философии.

Результат, подчеркивал Гегель, тождествен началу, ибо начало есть цель. Уже в начале истории философии заложена главная, существенная цель философии — стать и быть логикой. Однако любая сущность раскрывает, реализует себя не сразу, а через сложный и трудный многовековой исторический путь. Совпадение исторического и логического в начале пути выступает лишь как возможность и как общая тенденция. «Точка зрения единства логического и исторического неразрывно связана с объективным подходом к философии, к определению ее предмета, характера и задач: история философии и есть объективно представшая Философия, всеобщая Логика, которая, хотя и осуществлялась отдельными философствующими субъектами, в целом{166} представляет собой нечто большее, чем простая сумма субъективных мнений отдельных философов»²⁹.

Итак, историческое развитие философии порождает из себя логику. И речь здесь, конечно, идет не о формальной, а о содержательной логике. Это с одной стороны. А с другой стороны, содержательная, диалектическая логика есть не что иное, как теоретическое изображение этой истории³⁰. «…Логическое, логика есть обобщенная, схематизированная история познания, а история познания в свою очередь есть тоже поступательно развертывающаяся и развивающаяся система логических категорий»³¹.

Рассмотренная на примере историко-философской модели, диалектика исторического и логического, выступает также универсальным законом и любого другого реального процесса развития, и любого конкретного процесса познания. Не зря премудрый Козьма Прутков заявлял: «Отыщи всему начало, и ты многое поймешь», а также — «Зри в корень!» Исходный пункт любой развивающейся системы, рассмотренный правильно, диалектически, обязательно оказывается и господствующим моментом, сущностью всего процесса развития этой системы. Логическое, в сути своей, есть историческое внутри себя. Историческое же, взятое с онтологической стороны, есть формирование действительности из ее возможности, есть разрешение исходного внутреннего противоречия возникшей и становящейся системы. Историческое, взятое с гносеологической стороны, есть мысленное отражение исторического процесса в теоретически выраженной, последовательной форме.

Таким образом, применение к познанию принципа единства исторического и логического в обобщенной и сжатой форме сводится к требованию рассмотрения предмета в единстве с его историей и историей его познания.

Абстрактное и конкретное. Истина

Как уже было отмечено, конкретное определяется как «единство в многообразии». При этом конкретное не означает чувственно, наглядно воспринимаемой вещи или события, то есть{167}  того, что многие привыкли именовать конкретным в обыденной речи. Если уж прибегать к этому понятию, то такие вещи и события точнее было бы назвать чувственно-конкретными. Например, мы с детства способны чувственно-конкретно представить себе кусок сахара как единство сладости, белизны, твердости, искристости и т. д. Однако такое чувственно-конкретное знание не несет в себе знаний ни о технологии получения сахара, ни о химическом составе его, ни о его роли в человеческом организме. Тот, кто все это знает, то есть тот, кто знает сущность данного объекта, обладает по-настоящему конкретным, а точнее — теоретически-конкретным знанием. Человек же, знакомый с сахаром лишь на уровне его чувственной конкретности, обладает весьма абстрактным знанием о сахаре.

Конкретное, как таковое, по-латыни значит: «сращенное», и поэтому может обозначать как вещь (или систему вещей), так и понятие. Но и в том и в другом случае конкретное обозначает целостное (единство многообразного в полном смысле этого выражения). Абстрактное, опять-таки в согласии с происхождением этого слова, с его этимологией, это, напротив, — «отвлеченное, извлеченное, обособленное от чего-то, изъятое откуда-то». И опять-таки следует подчеркнуть, что указанные характеристики могут относиться и к материальному предмету, и к отдельному понятию, извлеченным из контекста системы вещей и понятий. В полном смысле абстрактны отломанная от стола или стула ножка — это уже никак не стол и не стул, отсеченная конечность животного — это уже не живой организм и т. д. Но абстрактно и понятие свободы, взятое вне связи его с понятием необходимости. Поэтому знание о любом предмете на уровне знания его чувственных характеристик явно носит еще весьма абстрактный характер: ведь оно отвлечено от самого главного в предмете — от его сущности.

Правильное понимание категорий абстрактного и конкретного навсегда избавляет нас от наивного обыденного преклонения перед так называемым «абстрактным мышлением». В своей единственной популярной статье «Кто мыслит абстрактно?» Гегель убедительно и остроумно показывает, что абстрактно мыслит необразованный человек, базарная торговка, а не просвещенный{168}   человек, удел которого, напротив, высокая конкретность мышления³². «Конкретность истины — это зависимость знания от связей и взаимодействий, присущих тем или иным явлениям, от условий, места и времени, в которых они существуют и развиваются»³³.

Абстрактной истины нет, истина всегда конкретна. Мы уже в свое время обозначили это положение как один из основополагающих принципов диалектики. Теперь, однако, пришло время внимательно и подробно рассмотреть все главные стороны гносеологического содержания этого известного, но, к сожалению, не всегда правильно понимаемого выражения.

Абстрактное и конкретное — это такие же формы движения мысли, как субъективное и объективное, чувственное и рациональное, содержательное и формальное, эмпирическое и теоретическое, историческое и логическое. Предлагаемая в нашей работе последовательность рассмотрения всех этих форм (см.: таблица № 3) не случайна: диалектика абстрактного и конкретного завершает этот ряд, как бы впитывая в себя все предыдущие формы, которые, если внимательно присмотреться к ним, суть лишь определенные моменты движения от незнания к знанию, от абстрактного знания к знанию конкретному. Рассмотрим же вновь, как бы «пятясь назад», в самых общих чертах эти диалектические моменты движения к истине.

Во-первых, истина, как единство многообразного, есть единство настоящего, прошлого и будущего исследуемого объекта. Истина есть единство всех сторон, всех этапов развития вещи или явления на пути от абстрактного начала к конкретному финалу. Иными словами, вне исторического рассмотрения проблемы, обогащающего наличное бытие объекта ретроспективным и перспективным взглядом на него, превращающим отражение объекта из плоскостного в объемное, невозможно познание истины. Принцип историзма — величайший принцип познания, но цели он достигает лишь при правильном понимании диалектики исторического и логического.

Поскольку такое понимание предполагает, прежде всего, умение находить подлинное начало-сущность объекта, то, во-вторых, истина есть единство такого начала-сущности с пространственно-временными условиями и результатами его проявления.{169}В этом смысле истина есть единство эмпирического и теоретического. Эмпирическое знание ухватывает явление, теоретическое — сущность.

В-третьих, истина есть единство содержательного и формального: если найденное и проверенное на практике решение не выразить, не оформить правильно, подобающе, сообразно законам формальной логики, то истина просто-напросто будет недоступна людям. Ее нельзя будет продуцировать, хранить, передавать и использовать в качестве информации.

В-четвертых, как мы видели, истина есть единство чувственного и рационального: вспомним то, что говорилось выше об интуиции, о творческом воображении и о том, что красота есть чувственная форма истины.

И, наконец, в-пятых, истина есть единство объективного и субъективного. В последнем тезисе есть несколько чрезвычайно важных аспектов. Прежде всего, нельзя видеть в истине нечто принадлежащее одному лишь субъекту познания. Речь идет вот о чем. Исти­ну обычно определяют как знание, соответствующее своему пред­мету, совпадающее с ним. А этого мало, надо, чтобы такое понимание истины было дополнено важным аспектом соответствия самого объекта своей сущности. Вот как объяснял это положение Гегель: «…Я беру истину еще и в том более определенном смысле, что она присуща или не присуща предметам в них самих. Неистинный предмет вполне может существовать, а у нас может быть правильное о нем представление, но такой предмет не то, чем он должен быть, то есть он не сообразен со своим понятием (это мы называем также дурным). Дурное действие не истинно, понятие разумной воли в нем необъективно, а понятие такое есть то, чем должно быть действие, то есть присущее ему предназначение»³⁴.

Речь в данном случае идет о том, что недостаточно отобразить объект таким, какой он есть, ведь он может быть и незрелым, неразвитым и аномальным. В этом случае и наше знание будет не истиной, а заблуждени­ем. Глупо судить о мужских качествах по облику и поведению пятилетнего мальчика, а о качестве яблока — по вкусу незрелой дички. Разговорный язык и здесь показывает нам диалектичес­кую укорененность истины в объекте. Ведь {170}говорим же мы: «истинный мужчина», «истинный патриот» и т. д.

Отсюда понятно, что и суждение о практике как критерии истины требует точно такой же поправки: практика также дол­жна быть зрелой, истинной, и только тогда она может вынести вердикт истинности или ложности нашим знаниям. И вообще, истина не есть некое абстрактное понятие, а характеристика, единящая теорию и практику: в конечном итоге, не отвлечен­ное же от жизни суждение должно претендовать на статус ис­тинного, а весь уклад человеческого образа жизни, ее устрой­ства и направленности развития. Только с таких позиций мож­но правильно понять выражение: «истина есть процесс». Практика как воплощенное диалектическое единство субъекта и объекта с самого начала была и порождающей причиной, и целью, и средой, в которой совершается процесс познания исти­ны, и центральным звеном этого процесса, и, наконец, критери­ем истины. Сразу оговоримся, что это справедливо по отношению не к любой практике, а только к практике в самом широком и глубоком ее понимании — как всего историко-культурного опыта человечества.

«Истина есть идеальная форма развертывания всей совокупности моментов действительности по ее собствен­ным законам на основе и в перспективе ее предметного преоб­разования, практики»³⁵.

Иными словами, без присутствия субъекта, его интересов и потребностей истина не раскроется. Да и кому ей в таком случае раскрывать себя?

Итак, истина есть единство субъективного и объективного, единство объективных свойств предмета преобразования и субъективных потребностей, интересов, целей самого преобразователя. Иными словами, этот аспект конкретности истины можно было бы выразить так: истина лишь тогда конкретна, когда она не только подлинно отражает объективные свойства предмета познания, но и ориентирована на подлинное благо человека и человечества. В этом аспекте понятие «истина» переплетается с понятиями «справедливость», «добро», «правда». Как разъясняет Владимир Даль, правда есть истина на деле, истина во благе, честность, неподкупность, справедливость³⁶.

{171}Итак, правда — родственное истине понятие. В частности, родственность эта заключается и в том, что правда тоже должна быть конкретной. Например, произнеся «чистую правду», можно убить родного тебе человека. Или, допустим, ты сказал о себе, причем — о себе давнишнем — что-то плохое. Да это было, но ты за прошедшее время уже раскаялся и изменился, и поэтому эта «чистая правда» стала уже неправдой. Вспомним, как «носились» с «правдой», мучая себя и других, герои Достоевского. Настасья Филипповна, например. Вот почему и правда, как истина, не может быть абстрактной.

Сказанное о конкретности истины проливает свет и на та­кие ее важные характеристики, как абсолютность и относитель­ность. Здесь главным ключевым словом является «конкретность». Абсолютная истина может быть только конкретной истиной. Одно без другого не существует, ибо абстрактно понимаемая абсолютная истина — нонсенс, абсурд, «вещь-в-себе». Высказывание: «Температура кипения воды равна 100 градусов по Цельсию» только тогда является абсолютной истиной, когда это высказывание конкретизировано другими высказываниями, такими, например, как: «Кипение происходит при атмосферном давлении, равном 760 миллиметрам ртутного столба», «кипению подвергается обычная пресная вода, а не морская или так называемая тяжелая вода» и др. Истина относительна в своем движении, в своей ото­рванности от практики и абсолютна в тех пунктах, где учиты­вается вся практика человечества, где достигается достраивание объекта до его сущности.

Сущность — это второе «ключевое слово», с которым необходимо связывать содержание понятия «абсолютной истины». Понтий Пилат как приверженец субъективистского, релятивистского понимания истины, не мог понять той истины, которую нес людям Иисус Христос. Он стоял в двух шагах от Абсолютной Истины и в упор не видел ее. А эта простая (все гениальное — просто!) Абсолютная Истина состояла и состоит в том, что человек, если он хочет себе не гибели, а спасения, должен уметь любить и прощать и ставить духовное выше материального.

На примере уже одной этой Великой Истины видно, какую важную социальную роль играют освоенные человечеством{172} истинные знания. «…Истины, как многократно проверенные жизненным опытом положения превращаются в ценности (нормы, установки, догматы, заповеди и т. п.) и как таковые выполняют роль регуляторов»³⁷.

Таким образом, ценности, как и факты, имеют два разных уровня. Вначале они принимаются человеком на веру, эмпирически, на уровне пред-рассудка, а затем проходят сложный путь обоснования (подтверждения либо опровержения), становясь теоретически осознанными, непререкаемыми регулятивными принципами, отказ от которых уже означает не что иное, как отказ от человеческого в человеке.

Когда кто-то не совсем, может быть, обдуманно отрицает истину, он должен бы хорошо понимать: нет истины, значит, нет и ошибки, значит, нет и греха. Под разными обличьями идет в наше время наступление на идею Абсолюта: прямое отрицание объективной истины (субъективизм, агностицизм), абсолютизация случайности (синергетика), отрицание прогресса как истинного пути и т. д. А ведь идея Абсолюта – это непреходящая ценность мировоззрения.

Методология познания

Познание — это не только процесс отражения внешнего мира, но и предпосылка и условие преобразования мира, причем как внешнего, так и внутреннего. Поэтому человеку важно иметь правильный метод такого преобразования.

Под методом, в широком смысле этого слова, обычно понимают определенный путь, способ, прием решения какой-либо задачи теоретического, практического, познавательного, педагогического и тому подобного характера.

Как подчеркивал Гегель, не только результат исследования, но и путь, ведущий к нему, должен быть истинным. Метод — это совокупность правил поведения и требований к деятельно­сти, сформулированных на основе знаний о свойствах объек­тивной реальности. Метод — это, образно говоря, фонарь, осве­щающий путнику дорогу в темноте.

{173}Существуют различные типы классификации методов, в со­вокупности образующих методологию, которая понимается и как система принципов и способов организации и построения теоретической и практической деятельности, и как учение об этой системе.

Во-первых, методы различаются друг от друга в зависимости от предмета исследования, Чаще всего в этой связи выделяются методы частнонаучные, или специальные, и методы общенаучные, или философские. Иные авторы выделяют общенаучные и философские методы в разные группы методов. Например, считается, что физические, химические, биологические и другие методы — это частнонаучные методы. Математические, кибернетические методы — это общенаучные методы. Методы же философские — это исторический и логический методы, анализ и синтез, индукция и дедукция и    т. д. И вариаций деления методов по этому поводу (по характеру общности) в литературе существует предостаточно.

Критерием истинного деления методов в данном случае выступает практика. Если говорить в общем, каков предмет деятельности, таков и ее метод. Есть множество частных видов человеческой деятельности: человек пашет землю, ткет холсты и ковры, выплавляет руду и кует металл, И в любом случае объект деятельности, раскрывая свои свойства, диктует соответствующие им приемы и способы своего оформления и переформирования. И здесь можно выделить частные методы разной, так сказать, общности. Например, существует система медицинских методов в целом, а среди них такой особенный, как патологоанатомический.

Итак, есть частные методы. Но есть и общий — универсальный метод, в основе своей имеющий труд человека как таковой. И труд пахаря, и труд металлурга, и прочие виды труда несут в себе универсальные характеристики, продиктованные универсальными формами бытия природы, общества и мышления. Сообразуясь с последними, и теоретик и практик вырабатывают столь же универсальные способы движения по объективной логике предмета: наблюдение, эксперимент, моделирование, анализ, индукция, то есть целостную систему методов любой деятельности. Такова причина разнообразия методов, вытекающая, главным образом, из характеристик объекта.

{174}Однако есть очень серьезная причина иного членения методов, и она уже берет свое основание не столько в объекте, сколько в субъекте. Речь идет о делении всех методов на две большие группы: методов эмпирических и методов теоретических. Смысл такого деления уже затронут нами при обсуждении диалектики эмпирического и теоретического, как форм движения познания. Дело в том, что эмпирические методы, взятые в целом, не вытекают из природы, из сущности объекта, а поэтому выступают как внешние, противоположные ему. Эмпирические методы преобладают на том этапе познания, когда еще не вскрыты внутренняя связь и единство многообразного в своих проявлениях и свойствах предмета, а следовательно, — метод познания выступает в виде некоторого внешнего отношения к предмету, реализующего «точку зрения», то есть целевые (а порой и чисто волевые, произвольные) устремления и установки познающего субъекта. Незнание внутренних структуры и функции объекта принуждает субъекта двигаться не по внутренним, а по внешним параметрам движения предмета, которые часто оказываются несущественными и случайными. А в силу этого эмпирический метод может не только не соответствовать законам движения и развития исследуемого объекта, но даже и противоречить им.

Однако надо сразу подчеркнуть, что такова природа эмпирических методов только в том случае, если они не входят, как необходимый элемент, в сферу действия системы методов теоретических, которые, напротив, построены на единстве предмета и метода, ибо теоретический метод выступает отражением форм самодвижения, саморазвития предмета. Иными словами, исторически происходит так, что познание обычно начинается с применения, в основном, одних эмпирических методов. Но когда эти, во многом субъективные, методы с помощью практики и интуиции позволяют, наконец, нащупать суть и природу исследуемого объекта, тогда возникающие теоретические методы, выступающие способом организации субъектом своей деятельности в соответствии с сущностью предмета, вовлекают в сферу своего действия и эмпирические методы, буквально перерождая и «облагораживая» их. С возникновением теории эмпирические методы получают внутри нее направленность и объективность.

{175}Из сказанного вытекает следующее.  Деление методов на теоретические и эмпирические тесно связано с делением их на содержательные и формальные.  Содержательные методы основаны на содержательной логике, а формальные, соответственно, - на формальной. Однако нельзя отождествлять теоретический метод с содержательным, а эмпирический – с формальным. Между ними существует более сложная связь: теоретический метод в качестве подчиненного себе постоянно привлекает различные формальные «исчисления», расчеты, с другой же стороны, эмпирический метод не имел бы никакого смысла, если бы содержал в себе только субъективные намерения и совсем не «схватывал» бы объективных свойств исследуемого им предмета. Так, большинство современных профессиональных врачей не соглашается с объяснениями причин болезней со стороны различных нетрадиционных методов лечения, однако они  не могут отрицать и того, что не все из последних носят антинаучный, шарлатанский характер, а, напротив, многие из них, впитывая в себя многолетнюю практику «проб и ошибок», демонстрируют весьма высокую эффективность. Можно также вспомнить успехи народных земледельцев и животноводов в области селекции, изобретательские успехи мастеров-самоучек и т.д.   Как было сказано в разделе о содержательных и формальных формах познания, последние, с помощью разного рода ассоциаций, основанных на чисто формальном сходстве, могут выходить на серьезные содержательные решения той или иной важной проблемы.

Правда, надо давать себе отчет и в том, что для базирующихся на эмпирических методах открытий и изобретений требуется весьма продолжительное время и что они в массовом масштабе сопровождаются серьезными и даже трагическими ошибками. Такой путь развития человеческого знания очень напоминает развитие живых организмов через случайные изменения (мутации) и естественный отбор наиболее эффективных способов отражения. В наше время, когда человечество уже не располагает достаточно большим временем для решения своих актуальных проблем, а цена ошибки несравненно выросла (вспомним Чернобыльскую катастрофу), первенство теоретического метода перед эмпирическим стало неоспоримым.

Познание начинается с наблюдения.

{176}Наблюдение ни в коем случае не следует понимать как некоторое ненаправленное созерцание, так сказать, — «глазение». Напротив, наблюдение — это метод направленного отражения черт, характеристик предмета, позволяющий составить определенное представление о наблюдаемом явлении. При этом наблюдение предполагает процедуру закрепления наблюденного, Поэтому своеобразным и важным продолжением наблюдения, уточняющей фазой наблюдения является описание, то есть фиксация наблюденного по определенным, заранее намеченным правилам, программам.

Приемом, конкретизирующим наблюдение, является измерение, которое предполагает использование дополнительных средств, а именно — приборов для проведения уточнения содержания описания.

В блок процедур наблюдения следует еще включить сравнение, причем, не только с иным предметом по отношению с тем, который мы наблюдаем, но и с некоторым эталоном, с заранее установленным образцом.

Итак, мы имеем некий целостный блок процедур (наблюдение, описание, измерение, сравнение), выступающий основой дальнейшего исследования. Все эти процедуры являются, таким образом, предварительными приемами исследования некоего объекта или процесса, причем не предполагающими вмешательства в исследуемый объект или процесс.

Иное дело — эксперимент — метод активного воздействия на предмет путем создания искусственных условий, необходимых для выявления ранее неизвестных свойств и сторон предмета. Экспериментатор сознательно изменяет течение естественных процессов.

Эксперимент — более эффективный метод познания, органически продолжающий метод наблюдения, делающий его более эффективным. Так, важнейшим достоинством эксперимента является возможность изучения реального объекта в широком диапазоне условий, при таких изменениях многочисленных обстоятельств, характеристик, которые в естественных условиях могут и не возникать. Достаточно в качестве примера привести изучение различных процессов, например, жизнедеятельности расте{177}ний и животных в космических лабораториях в условиях невесомости.

Подлинно научный эксперимент предполагает повторяемость своих результатов. Это дает, во-первых, возможность проверить их правильность или неправильность, а во-вторых, здесь присутствует такая важная сторона, как иллюстративность, способность продемонстрировать что-то наглядно и убедительно.

Эксперимент как метод ценен тем, что явление с его помощью может изучаться «в чистом виде», то есть очищенным от сопровождающих его в естественных условиях внешних воздействий, нередко искажающих сущность этого явления. Особый и очень важный вид эксперимента, изучающего явление в его чистом виде — это мысленный эксперимент. Он обязательно сопровождается методом идеализации. «Идеализованная схема деятельности приобретает характер мысленного эксперимента. Предмет познания мысленно помещается в такие условия, в такие противоречивые связи, в которых его сущность может раскрыться и развиться с особой чистотой и определенностью»³⁸.

«Идеализация (в том числе и сложнейшие процессы научно-теоретической идеализации) — это неотъемлемый момент самой предметной деятельности общественного субъекта. В процессе материально-чувственной обработки реального предмета труда (и предмета познания), в процессе предметного взаимодействия осуществляется также мысленная обработка, трансформация этого предмета, формируется идеализованный предмет, постоянно, непрерывно, в процессе самой деятельности сопоставляемый с материально-чувственным предметом.

Здесь нет никаких «до» и «после». Это есть единый процесс труда. В нем на основе материального (и идеального) преобразования, на основе изменения формы предмета, трансформации его структуры и т. д. познается, выявляется и закрепляется действительная сущность предмета»³⁹.

Главной задачей эксперимента является обоснование какой-то определенной гипотезы. В конечном итоге, эксперимент выступает средством и способом к установлению теоретического закона. Происходит это путем выявления противоположных признаков исследуемого предмета (свет — это волна, свет — {178}это корпускула), исследование связи между которыми (поиск разрешения противоречия) выступает как завершающий шаг на пути перехода от познания эмпирического к познанию теоретическому⁴⁰.

Метод моделирования. В процессе эксперимента часто прибегают к помощи того или иного заместителя реального объекта. Такой эксперимент называется модельным экспериментом. Однако суть модели и моделирования нельзя уяснить, если под ними понимать только аспекты и термины модельного эксперимента. Это — узкое понимание моделирования, трактующее модель лишь как одну из ряда иных форм познавательной деятельности. Такое понимание отвлекает от глубинной сущности моделирования, сводя все лишь к одной, хотя и действительно важной, особенности модели — ее сходству (подобию) с оригиналом в каком-то из строго зафиксированных и обоснованных отношений. Все рассуждения при описании метода моделирования в узком его понимании вращаются вокруг понятий изоморфизма (полного подобия) и гомоморфизма (подобия частичного).

Однако существо процесса моделирования можно понять только при рассмотрении иного, предельно широкого, понимания модели, связанного с вопросом об отношении материального и идеального⁴¹.

В таком, широком, смысле понятие модели обозначает любую форму материальной объективации, опредмечивания идеального образа объекта. Это исходная и важнейшая функция модели, в связи с чем принципиально неточной представляется тот момент классификаций моделей, когда среди них выделяют модели материальные и идеальные. Видимо, подобные исследователи путают вещественность с материальностью, а ведь это совсем не одно и то же. По-видимому, имеется в виду то различие моделей, когда одна модель является вещественной, например, макет какого-либо прибора, здания и т. д., а другая — невещественной, например, математическая модель. Их так и следовало бы именовать — «вещественные и невещественные», так как и макет и математическая формула одинаково выступают процессом и результатом материализации некоторого замысла или идеи.

Важно отметить, что у сторонников деления модели на материальные и идеальные вещное понимание материального сопровож{179}дается и неправильным пониманием идеального — идеальное в данном случае понимается в субъективно-психологическом плане⁴².

Следующая, вторая функция модели и моделирования состоит в том, чтобы провести различного рода эксперименты с созданным материальным заместителем некоего задуманного объекта. И, наконец, третья, заключительная, функция состоит в том, что модель выступает программой действия по предстоящему построению, сооружению смоделированного и проверенного в эксперименте объекта. Так, например, чертеж здания, пройдя все возможные проверки и согласования, сопровождаемые необходимыми изменениями, не просто уже демонстрирует нам формы и детали здания в различных ракурсах и проекциях, а по сути дела, содержит в себе программу действий строителя по сооружению данного здания. Таким образом, идея выдающегося архитектора, предварительно материализуясь в модели, пройдя стадию экспериментирования, вторично и окончательно материализуется в шедевре градостроения, который восхищенный ценитель искусства волен затем образно называть застывшей музыкой. Впрочем, то же самое происходит и с настоящей музыкой: композитор опредмечивает свои музыкальные идеи и образы в партитуре — нотной модели своего замысла, а дирижер и исполнитель, распредмечивая эти нотные записи, не просто механически, как некая музыкальная машина, исполняют замысел создателя музыки, а осуществляют своеобразный эксперимент, толкуя, интерпретируя замысел композитора, то есть производя предварительную работу, без которой невозможно исполнение музыкального произведения.

Таким образом, можно сказать, что любая форма познания носит форму моделирования, что же касается модельного эксперимента, то это, как можно было видеть, лишь один из важных моментов этого универсального метода. Применение моделей — это одно из отличительных свойств сознательной, целенаправленной деятельности человека, свойство, которое принципиально отличает человеческую деятельность от инстинктивного поведения животных.

Рассмотрение сущностных характеристик категории «модель» и ее функций в процессе познания предоставляет нам возмож{180}ность обратиться к вопросу, насколько правомерно было употребление  нами этой категории для обозначения онтологических концепций различных философских течений.

Действительно, в разделе «Онтология» приходилось довольно часто прибегать к этому термину. Сейчас мы можем видеть, что применение понимаемой в широком смысле категории модели  было там вполне обосновано: ведь идеалистические, материалистические и прочие взгляды на мир в целом и на место в нем человека являются ни чем иным, как воплощением в категориальной форме тех или иных обобщенных идеальных образов универсума (мировоззрений и их ценностной, методологической и деятельностной составляющих). Категории в данном случае являются тем «строительным материалом», которые позволяют материализовать, делать зримым тот или иной идеальный образ мира. Онтологические концепции предстают, таким образом, различными формами (зачастую – вынужденно односторонними, огрубленными) отражения объективной логики бытия,  воплощенными с помощью субъективной логики мыслителей-философов. При этом логика выступает и средством (методом), и целью (предметом) такого моделирования. Такие модели становятся «зримыми», доступными для собеседника или читателя. В этом контексте весьма резонной представляется точка зрения В.Н.Хамитова, согласно которой философ (любитель мудрости) отличается от собственно мудреца тем, что устно или письменно объективирует и тем самым - опубликовывает свои взгляды ⁴³.

Онтологические модели бытия выполняют и другие гносеологические функции модели: с ними люди «экспериментируют», сравнивая их друг с другом и с практикой жизни, выявляя в них удачные логические находки и погрешности; они же являются самыми общими схемами, планами человеческой деятельности, направленной, в идеале, к гармонии и счастью.

Анализ и синтез. В формальном смысле под анализом понимается метод исследования, состоящий в расчленении, разложении целого, сложного явления на его составные, более простые, элементарные части и выделение отдельных сторон, свойств, связей. Когда содержание анализа определяют таким образом, то тут же обычно добавляют, что поскольку анализ не является{181} конечной целью научного исследования, то эта цель достигается последующим методом исследования - синтезом, который состоит в соединении, воспроизведении связей, отдельных элементов, сторон, компонентов сложного явления и тем самым — в постижении целого в его единстве. Однако такой подход к проблеме еще не демонстрирует подлинного понимания методов анализа и синтеза. Это, скорее, всего лишь представление о них.

В содержательном смысле, то есть в качестве элемента содержательной логики, анализ предусматривает осознание единства многообразного в объекте, фиксирование его свойств, выделение в нем основного и существенного.  Это не простое расчленение, разбор на части, а выделение своеобразного ядра исследуемых явлений, их исторического и логического начала и вскрытие в последнем внутреннего противоречия как причины бытия и развития всей системы. Разумеется, аналитический метод — это инструмент тщательного исследования особенностей и деталей внутрисистемного взаимодействия, и он необходимо включает в себя результаты предшествующих операций по идеализации, абстрагированию, формализации и т.д. Однако все это не самоцель, сущностная задача аналитического метода состоит в том, что он направлен на выявление внутренних тенденций и возможных вариантов развития объекта.

Синтез — это, наоборот, соединение компонентов сложного явления.

При этом, если в формальном смысле синтез – это просто как бы «сборка» предмета, разобранного в процессе анализа на части, то в содержательном смысле синтез — это метод, расширяющий наличное знание. Он конструирует нечто новое. Логика такого синтеза — это «логика соединения, сопряжения, перекрещивания, генерирования, конструирования»⁴⁴. Иными словами, отличительным свойством содержательного синтеза, то есть синтеза как необходимого компонента содержательной логики,  является то, что этот метод реализует себя, выходя за рамки имеющейся основы. Если аналитический метод связан, в основном, с внутрисистемным исследованием, то синтетический метод направлен на исследования межсистемные. При этом диалектическая связь{182} этих методов никогда не прекращается: результат синтеза снова становится источником дальнейшего анализа и наоборот.

И тут мы  видим ту интересную и важную закономерность, о которой уже было сказано выше:  не только теоретические исследования, применяющие анализ и синтез, но и чисто эмпирические наблюдения вполне могут привести к новациям, к расширению исходного знания. Наблюдая, например, за формой тела и способом передвижения рыб и дельфинов в воде, человек применял полученные выводы для создания сначала примитивных лодок, затем, наблюдая за двигательной способностью ветра, создавал парусники. А затем анализ работы пара в паровых машинах приводил к созданию пароходов, а анализ принципа работы двигателей внутреннего сгорания — к созданию теплоходов. Можно видеть, что в промежутках между этапами совершенствования этих средств передвижения по рекам, озерам и морям располагается целая история, насыщенная многократными аналитическими (причем как эмпирическими, так и теоретическими) усилиями, совершенствовавшими двигатель и внешний вид названных «плавсредств», что и приводило к всестороннему их улучшению.

А вот классическим примером из области высокой теории выступает творчество В. И. Вернадского, путем углубленного анализа открывшего роль «живого вещества» в геологической истории нашей планеты. Результатом этого анализа, как известно, стал синтетический футурологический вывод ученого о неизбежном превращении биосферы в ноосферу.

Сказанное позволяет уточнить вопрос о соотношении различных по уровню анализа и синтеза: с одной стороны, мы имеем эмпирический и теоретический , с другой стороны, -  формальный и содержательный анализ и синтез.  Теоретический анализ-синтез всегда содержателен, но это не означает, что он не прибегает к формальным исчислениям, эмпирический анализ и синтез, базируясь на формальной логике, может, тем не менее, приводить к весьма содержательным выводам. 

Анализ предполагает синтез, синтез — анализ. Таким образом, единство анализа и синтеза есть один из основополагающих моментов диалектического метода исследования⁴⁵.

{183}Индукция и дедукция. Индукция (от латинского — «наведение») может быть определена как метод перехода от знания отдельных фактов к знанию общего. Иными словами, индукция – это метод обобщения. Дедукция — это метод перехода от знания общих закономерностей к частному их проявлению.

И опять, как и в предыдущих темах, мы должны и различить и связать между собой эмпирическое и теоретическое, содержательное и формальное понимание той или иной формы познания, того или иного метода. Уже Ф.Бэкон (1561–1626) показал ограниченность и незначительную ценность эмпирической, так называемой, перечисляющей, или, как ее иногда называют, «популярной» индукции, состоящей в том, что на основании нескольких отдельных случаев, в которых известное явление наблюдалось, заключают, что это явление должно происходить во всех сходных случаях. Познавательная слабость такой индукции — в недостаточной обоснованности перехода знания отдельных фактов к знанию общего закона. Такая эмпирическая индукция не в состоянии сформулировать и обосновать общий закон, ибо перечисление отдельных фактов не может никогда быть практически завершено и нет уверенности в том, что любой следующий факт не сможет оказаться противоречащим всей сумме предыдущих.

Сказанное наглядно демонстрирует поучительная история, которая произошла с типично индуктивным умозаключением «все лебеди белы», показавшим свою ложность после открытия Австралии и обнаружения там черных лебедей.

Итак, подобное индуктивное умозаключение по существу своему является проблематичным. К тому же, в посылках эмпирического индуктивного заключения не содержится знания о том, насколько обобщаемые признаки и свойства являются существенными или, наоборот, несущественными. Можно видеть, что эмпирическая индукция является также и формальной, так как основывается на понимании общего как абстрактно-общего.

В чем же особенности теоретической индукции? Она отличается от эмпирической индукции прежде всего тем, что нацелена не на поиски абстрактно-общего, одинакового в разных предметах и фактах, а на поиски конкретно-всеобщего для данной системы явлений, то есть на поиски и нахождение такого особенного{184} явления, которое воплощало бы в себе закон существования и развития данной исследуемой системы. Таким образом, теоретическая индукция является также и содержательной, то есть необходимым элементом содержательной диалектической логики.

Различие между этими двумя видами индуктивных методов можно видеть на таком примере. Так, например, бесполезно искать сущность человека, выделяя у всех людей одинаковые признаки. Такой подход позволит нам лишь определить человека как представителя биологического рода «Homo sapiens». Подлинная же социальная сущность человека заключается в совокупности, в ансамбле всех общественных отношений, среди которых конституирующим выступает особенный тип таких отношений — производственные отношения.

Неоднократно возникали попытки найти своеобразную панацею либо в индукции, либо в дедукции, но ни к чему хорошему это не приводило. «Об этом и свидетельствует опыт многовековых усилий логиков и философов, когда всякая попытка сознательно культивировать или индукцию (как это было у Ф. Бэкона и позднейших индуктивистов), или дедукцию (как это было у Р. Декарта и позднейших метафизических рационалистов) всегда порождала на другом полюсе противоположную тенденцию»⁴⁶.

Эти методы едины. Однако и единство может пониматься по-разному. «Если их единство признается таким образом, что нет одного без другого и что наука должна пользоваться как тем методом, так и другим, то в этом еще нет ничего специфически диалектического, и такое единство признает любой здравомыслящий человек»⁴⁷.

На самом же деле единство этих методов является более глубоким и носит подлинно диалектический характер. Эти методы действуют как бы одновременно: дедуктивный ход мышления постоянно сопровождается индуктивным рассмотрением реальных фактов, которое «добывает» недостающее для осуществления дедукции звено. И наоборот: даже самые несовершенные, промежуточные, «рабочие» выводы индукции постоянно провоцируют желание исследователя уже использовать их для приведения в единство разрозненного эмпирического материала. Ведь, как это ни странно, такие «плоды» «младенческих» обобщений естествознания,{185} как теплород, флогистон, электрическая материя, эфир и т. д. сыграли свою положительную роль в развитии науки, способствовали получению целого ряда интересных выводов.

Классический пример единства индуктивного и дедуктивного мышления дает нам логика поисков объяснений факта возникновения прибавочной стоимости той частью экономической науки, которая исходит из закона стоимости. К. Маркс формулирует создавшуюся парадоксальную ситуацию таким образом: «Как ни вертись, а факт остается фактом: если обмениваются эквиваленты, то не возникает никакой прибавочной стоимости, и если обмениваются неэквиваленты, тоже не возникает никакой прибавочной стоимости»⁴⁸.

Для формальных, эмпирических методов индукции и дедукции прибавочная стоимость невозможна без нарушения закона стоимости. Для  К.Маркса же такая возможность реализуется, но при условии, если в реальной действительности удастся найти такой особенный товар, сама потребительная стоимость которого обладала бы оригинальным свойством быть источником стоимости, «…такой товар, действительное потребление которого было бы овеществлением труда, а следовательно, созданием стоимости. И владелец денег находит на рынке такой специфический товар, это — способность к труду, или рабочая сила»⁴⁹.

Этот пример из истории экономической науки обращает наше внимание на то, что в самых сложных, противоречивых случаях дедуктивного исследования необходимо обращаться к анализу эмпирических фактов.

Необходимо, хотя бы в тезисной форме, отметить важнейшее свойство теоретической дедукции: выведение всего многообразия исследуемой системы она должна осуществлять не подведением (так и хочется сказать, — «подминанием») под исходный закон особенных и единичных элементов данной системы, а выведением противоположностей из исходного недифференцированного единства. При этом каждый элемент системы появляется на свет божий как закономерный результат разрешения исходного, конституирующего данную систему противоречивого начала.

Диалектика индукции и дедукции является очень важным моментом процесса движения мысли от незнания к знанию, и в том {186} числе правильное, диалектическое понимание этой диалектической взаимосвязи сказывается на эффективности исторического и логического методов.

Исторический и логический методы. Эти методы выступают методологической реализацией принципа историзма и диалектики исторического и логического как важнейших форм процесса познания. Попутно следует сказать, что разделение гносеологического инструментария на принципы, формы и методы носит относительный характер. Все зависит от функционального угла зрения. Любой принцип, любая форма познавательного процесса, будучи обернутыми на практику познания, выступают в качестве метода этого познания. Так, например, открытие принципа спектрального разложения солнечного света, при прохождении его сквозь призму, породило спектральный анализ. Открытие факта и закона существования геологических фаций и формаций породило в геологии фациальный и формационный анализы.

Итак, говоря о методах — историческом и логическом, следует помнить о диалектическом единстве и диалектическом взаимопревращении исторического и логического как форм познания: изучая историю, мы познаем ее объективную логику, изучая же предмет логически, мы реконструируем его историю. Таким образом, не может быть противопоставления этих методов, как принципиально различных. Наоборот, речь может и должна идти лишь об их взаимодействии и взаимодополнении. Тесное, диалектическое единство этих методов дало возможность Ф. Энгельсу сказать, что логический способ рассмотрения в сущности является «не чем иным, как тем же историческим способом, только освобожденным от его исторической формы и от нарушающих его случайностей»⁵⁰.

Можно говорить лишь о преобладании одного из названных методов, которое зависит от самого предмета исследования, в первую очередь — от того, сохранились ли «страницы» истории последнего или нет. Одно дело — изучение геологической истории земной коры и другое дело — изучение физических свойств химических элементов. В первом случае перед исследователем раскрываются последовательно во времени сменяющие друг друга толщи горных пород, а во втором — история происхождения{187}  химических элементов остается полностью вне поля зрения физиков и химиков, да даже и сам факт и способ их происхождения остается все еще гипотетическим и неясным.

Конкретно-исторический метод должен начинать реализовать себя с изучения историком предпосылок исследуемого во временной последовательности предмета. Ведь, образно говоря, для того, чтобы вода в чайнике закипела, необходимо ее нагреть. И при нагревании накапливаются условия превращения жидкой воды в пар. Вот эти условия, которые предшествуют появлению исследуемого принципиально нового качества, и есть те предпосылки, количественные изменения в пределах старого качества, которые приводят к скачку, исходному пункту изучаемой истории. Так, предпосылками происхождения человека и общества является явление «цефализации», то есть эмпирический факт неуклонного развития центральной нервной системы животных в течение их многомиллионной эволюции, а также появление таких морфологических и этологических признаков, как прямохождение, достаточно хорошее развитие пальцев передних конечностей, гортани и т. д.

Следующим этапом конкретно-исторического подхода является нахождение и изучение сущности — начала истории. Это, как можно видеть — этап выяснения объективной логики в историческом процессе. В выбранном нами примере, таким началом-сущностью выступает труд как целесообразная деятельность, в процессе которой становящийся человек при помощи орудий труда уже не приспосабливается к природе, как это делают животные, а наоборот, — приспосабливает ее к себе, к своим потребностям.

Адекватно понятая сущность, как это будет более детально показано дальше, есть противоречие. Внутреннее противоречие трудовой деятельности заключается в диалектическом единстве отношения людей к природе (производительные силы) и их отношения друг к другу (производственные отношения).

Но для того, чтобы изображенная выше картина противоре­чивого строения социальной формы движения стала достаточ­но устойчивым формообразованием, необходимо наличие цело­го ряда условий. Это эле­ментарные нормы нравственности (табу и предписания), язык (речь), умение ставить сложные цели и выби{188}рать из этих целей наиболее эффективные, что подразумевает наличие свободы воли и творческого характера человеческой деятель­ности как способа реализации этой свободы.

Все эти подробно рассмотренные для лучшего понимания структуры исторического метода процедуры: нахождение начала, определение его противоречивой сущности, определение совершенно необходимых условий функционирования начала-сущности — суть составляющие исследования еще не собственно истории, а только предыстории, а точнее — процесса становления изучаемого с помощью исторического метода предмета. Для того же, чтобы изучить этапы собственно истории этого предмета, необходимо терпеливо и с позиций выверенных на практике исторических фактов проследить последовательное разрешение и модификацию исходного противоречия исторически развивающейся системы. В случае с историей человека и общества, при соблюдении требований конкретно-исторического метода, она разворачивается как последовательная смена общественно-экономических формаций, цивилизаций и культур.

Исторический метод дает исследователю способность, важность которой трудно переоценить и которая принципиально отличает мышление человека от форм отражения действительности высшими животными. Речь идет о способности идеального видения пройденного пути, когда в воображении историка оживают не только все действительные, но и возможные явления. Именно изучение тех и других в тесном единстве чрезвычайно обогащает опыт человечества, позволяет, опираясь на них, строить обоснованные догадки и предсказания. Таким образом, логически изображенная история представляет для нас как бы как своеобразный консервант времени. Недаром  Ф.Шлегель говорил: «Историк — это пророк, обращенный вспять».

Если лозунгом исторического метода является выражение: «Прошлое — ключ к пониманию настоящего», и дедуктивный подход в составе исторического подхода доминирует над индуктивным, то лозунгом логического метода выступает противоположное утверждение: «Настоящее — ключ к пониманию прошлого», и на первое место, особенно в начале исследования, в нем выходит индуктивный метод исследования: ведь среди многообразных явле{189}ний современного развитого состояния изучаемой системы необходимо найти одно, особенное, системообразующее отношение, которое затем способно помочь в определенной степени реконструировать и не поддающуюся изучению историю исследуемого объекта.

Логический (как диалектическая противоположность историческому) метод может иметь различные варианты. Так, например, известный в современной философии и методологии феноменологический метод, по мнению автора книги, является специфической разновидностью логического метода.

Фактически, как уже было сказано выше, исторический и логический методы присутствуют и взаимодействуют при изучении любого объекта. Диалектическое единство исторического и логического, а также и всех других рассмотренных нами до этого методов, образует, в конечном счете, важнейший, интегрирующий метод диалектики — метод восхождения от абстрактного к конкретному.

Метод восхождения от абстрактного к конкретному — это теоретический системный метод, заключающийся в таком движении мысли, которое последовательно и неуклонно ведет исследователя ко все более полному, всестороннему воспроизведению предмета.

В процессе такого движения теоретической мысли необходимо выделить три этапа: 1) эмпирическое исследование непосредственно, чувственно-конкретно данного предмета, 2) этап восхождения от чувственно-конкретного к исходной абстракции, к познанию сущности предмета, 3) этап возвращения к «покинутому» в процессе абстрагирования предмету, на основе знания его собственной сущности, то есть этап восхождения от исходной абстракции к целостному теоретически-конкретному понятию предмета. Иными словами, третий этап — это завершающий этап конкретного, сущностного научного мышления, приводящий уже знание человека к реальной возможности опредметиться в практике.

Данная, трехэтапная схема метода восхождения от абстрактного к конкретному является, конечно, достаточно идеализированной схемой движения мысли от незнания к знанию. Фактически же эта последовательность этапов то и дело нарушается, оказывается на деле более сложной и запутанной, особенно, из-за{190} отсутствия исторического материала. В таком случае, в основе метода восхождения оказывается, прежде всего, не исторический, а логический метод. Исследователь как бы «плетет кружева» мысли вокруг некоторой исходной общеизвестной совокупности фактов, рассматривая всё новые и новые закономерности их взаимосвязи, всё новые и новые «срезы» изучаемой им системы, и тем самым постепенно конкретизируя первоначальное абстрактное знание.

Сейчас очень модно говорить о системах, о системности научного и прочего мышления. В этой связи хочется подчеркнуть, что метод восхождения от абстрактного к конкретному — это трижды системный метод. Во-первых, потому, что он характеризуется только что отмеченной выше четкой внутренней структурой своего строения и функционирования. Во-вторых, потому, что он является целостной синтетической системой эмпирических и теоретических методов, основные из которых обозначены в таблице №3. И, в-третьих, потому, что только этот метод адекватен сложным развивающимся системам. Вне применения этого метода такие системы не могут получить правильного, адекватного отражения в человеческом сознании.

Последнее замечание не должно настраивать нас на тот вывод, что все прочие (несложные, неразвивающиеся) системы следует исключить из сферы действия метода восхождения от абстрактного к конкретному. Это не так. Поясним сказанное на следующем примере. Одну и ту же систему мы можем рассмотреть и как статическую, и как динамическую, и как развивающуюся. Так, сначала ученый или студент может изучить скелет организма как вполне статическую систему. На следующей стадии погружения к конкретному знанию того же скелета мы должны рассмотреть его не просто как набор костей, а как опорно-двигательный аппарат, функционально связанный с сухожилиями, нервной системой и другими частями организма. Система из статической превращается в динамическую. И, наконец, для более глубокого (конкретного) понимания данной системы мы рассматриваем ее как конкретный момент исторического (палеонтологического) процесса становления разнообразных типов опорно-двигательных систем животных. На этой, заключительной стадии исследования неподвижный скелет превращается в развивающуюся систему.

{191} Таким образом, метод восхождения от абстрактного к конкретному выступает универсальным методом, способным изучать любую систему явлений, ибо любая, на первый взгляд, не причастная к развитию система при ближайшем рассмотрении всегда оказывается частью или этапом более широкой и сложной, находящейся в процессе развития, системы.

 

Диалектическая (содержательная) логика познания

В качестве введения в этот важный раздел нашей работы, хотелось бы несколько слов сказать о предмете диалектической логики и о принципах систематизации ее категорий⁵¹.

В предыдущих главах нашей книги большое внимание было уделено выяснению природы мышления. Было показано, что мышление не есть некая субъективная способность каждого отдельно взятого индивида и не есть функция субъекта, состоящая в пассивном отражении им воздействия на него со стороны объекта.

Мышление — это идеальная форма (или идеальный компонент) реальной чувственно-предметной деятельности общественного человека, направленной со стороны последнего и на преобразование окружающей природы, и на преобразование самого себя (и сотворение себя как человека, и изменение своих общественных отношений). Понимаемое таким образом мышление и есть предмет диалектической логики, которую можно еще назвать содержательной логикой, поскольку она занимается целостным, системным содержанием человеческого мышления, адекватного системе содержательных форм объективной реальности. Эту логику можно также назвать гносеологической логикой⁵², потому что она является категориальным выражением интегрирующего собою все содержание гносеологии метода восхождения от абстрактного к конкретному (см. таблицу №4).

Сказанное отнюдь не означает, что содержательная логика занимается содержанием и только содержанием. Логика обязана заниматься формой, однако форма, как уже было сказано, может быть содержательной и может быть формальной.

{192}                                                                        Таблица №4

                                          Категории и законы гносеологической (содержательной) логики

              Категории                                                                                                  Законы

1. Категории сферы непосредственного (бытия)                              1. Закон взаимоперехода количественных и   

                                                                                                                   качественных  изменений

        Качество                                                                                                        

        Количество

        Мера

        Становление

2. Категории сферы опосредствованных (сущностных)

                        отношений                                                             2. Закон единства и борьбы противоположностей

        Сущность и явление

        Противоречие

        Содержание и форма

        Условие

        Закон

        Целое и часть

        Внутреннее и внешнее

        Действительность и возможность

        Необходимость и случайность

        Причина и следствие. Субстанция

3. Категории сферы целостности                                                              3. Закон отрицания отрицания

        Всеобщее, особенное и единичное

        Отрицание

        Развитие

 {193} Содержательная (диалектическая) логика самым непосредственным образом имеет дело с категориями, которые суть не что иное, как содержательные, универсальные формы отражения бытия, содержательные формы духовного освоения универсальных способов изменения предметов природы и самого человека в процессе практической деятельности.

Категории представляют собой как бы результат двойного отражения. Первый уровень отражения состоит в том, что универсальные законы бытия преобразуются в универсальные формы предметно-практического изменения человеком природы. Второй уровень отражения состоит в том, что эти универсальные формы предметно-преобразующей деятельности (на этот раз уже идеально) отражаются в форме категорий - всеобщих законов формирования научно-теоретического знания.

 

Итак, категории мышления суть содержательные универсальные формы, отражающие универсальные же формы практики и объекта этой практики.

Но любому содержанию необходима не только содержательная, внутренняя форма, но и форма внешняя, форма его овеществления, воплощения и функционирования в сфере науки. Такой внешней, формальной, субстратной формой процесса мышления выступает язык. Этой формальной формой занимается другая логика, и название у нее соответствующее ее предмету: формальная логика.

Слова,    термины,    суждения,    умозаключения,    —    вот    сфера    ее

исследований. «Она концентрирует свое внимание на языковом бытии мышления.  Согласно  формальной  логике,   мыслить — значит   рассуждать,

 размышлять и выражать мысль в правильной словесной форме»⁵³. Человек, как и любое живое существо, не может жить без производства и использования информации. С одной стороны, формальная логика необходима человеку постольку, поскольку она превращает любое знание в информацию. Она вырабатывает из содержательного знания информацию. С другой стороны, путем получения выводов из исходных содержательных принципов согласно условному высказыванию «если…, то…», формальная логика дает возможность человеку успешно использовать в своей жизни произведенную информацию.

{194}Формальная логика не претендует и не может претендовать на то, чтобы выражать собою все содержание процесса мышления. Язык — это очень важный, но не единственный аспект мышления, которое «реально существует и проявляется не в одних лишь размышлениях и книгах, а во всех результатах человеческой духовно-практической деятельности. Ибо человек мыслит не только тогда, когда размышляет либо излагает устно или письменно свои мысли, но и тогда, когда созидает предметное тело культуры. Более того: о реальном мышлении человечества можно правильно судить не столько по его словесным размышлениям, по книгам, сколько по его реальным делам»⁵⁴.

Поскольку мышление есть идеальная форма предметной деятельности общественного человека, идеальный способ движения по форме любых возможных вещей, постольку мышление и объективный мир подчинены одним и тем же универсальным законам и постольку диалектическая логика есть та же диалектика (наука о всеобщих законах природы, общества и мышления), но обращенная к исследованию всеобщих законов формирования и развития человеческого мышления.

Сказанное выше содержит в себе принципиальные основания перехода к вопросу о систематизации категорий и законов диалектической логики. Их нельзя рассматривать в произвольном порядке, руководящим методом здесь должен быть единственно «правильный в научном отношении» метод восхождения от абстрактного к конкретному. Но где в данном случае начало и где конец? Где абстрактное и где конкретное?

В философской литературе были продемонстрированы два различных подхода к использованию этого метода для систематизации категорий. Один подход был нацелен на то, чтобы «привязать» данный принцип развития непосредственно к развивающемуся предмету как таковому, второй выстраивал категории как ступеньки развивающегося человеческого познания. И в том и в другом подходе несомненно имеются рациональные моменты, однако истина, по-видимому, заключается в их синтезе.

Итак, является ли порядок расположения категорий одновременно и последовательностью моментов развития самой вещи? Руководитель авторского коллектива четырехтомной книги{195} «Диалектическая логика» Ж.М.Абдильдин дает на этот вопрос положительный ответ в следующей форме:   да, эти две последовательности совпадают, но только совпадение это не непосредственно. Между развивающейся вещью и развивающимися категориями находится связующее звено, опосредствующее их, и это — чувственно-предметная деятельность. Вот ее-то структура и развитие непосредственно совпадают со структурой и развитием категорий и законов диалектической логики. Таким образом, среди множества материальных систем и форм движения материи находится одна, особенная, и это социальная форма движения материи, в которой природные субстанциальные силы находят наиболее полное свое воплощение.

И исторически и логически предметная человеческая деятельность складывается из трех ступеней (соответственно — сфер) своего реального функционирования. При этом в этих ступенях (сферах) диалектически сливаются в одно целое и онтологический, и гносеологический аспекты человеческой деятельности.

Первая сфера, в онтологическом смысле, есть сфера непосредственных отношений человека с природой, сфера бытия производительных сил как таковых. В гносеологическом же смысле первая сфера — это сфера непосредственных отношений субъекта с объектом.

Вторая сфера — это сфера опосредствованных, или сущностных, отношений. Онтологический ее смысл заключается в следующем. По мере развития человеческой практики все в большей и большей мере развивались человеческие производственные и иные общественные отношения. Все больше и больше отношение человека и природы опосредствовалось всей структурой общественных отношений. В познании же сказанное означает переход от познания бытия к познанию его сущности.

Третья сфера (а если исторически, то — ступень) — это целостная предметная деятельность как единство субъект-объектных и субъект-субъектных отношений. Онтологически, это единство производительных сил и общественных отношений, которое понятийно обозначается в социальной философии как общественно-экономическая, или общественно-историческая, формация. С гносеологической же точки зрения, эта, третья, сфера обозначает {196}восхождение исследователя к целостному, теоретически-конкретному знанию предмета.

Поскольку логика есть отражение человеческой практики и истории познания, постольку рассмотрение системы универсальных логических категорий (см. таблицу №4) начинается с категорий качества, количества, меры и становления, которые являются наиболее простыми, первичными категориями мышления, отражающими всеобщее отношения бытия и познания.

С помощью этих категорий исследователь имеет возможность изучить свой предмет на эмпирическом уровне. Поэтому закон взаимоперехода количественных и качественных изменений, интегрируя в целостный «ансамбль» данную сферу категорий, отвечает всего лишь на вопрос «как?». Как именно происходит развитие? Путем накопления количественных изменений подготавливается скачок предмета из одного качества в другое. Сразу следует отметить, что качество, количество, мера и становление, играя ведущую роль в эмпирическом исследовании, остаются важнейшим инструментом и дальнейшего — теоретического исследования, причем сами они при этом наполняются более глубоким, более конкретным содержанием.

Развитие мира опосредствованных отношений, и открытие его для себя людьми ознаменовалось возникновением системы всеобщих рефлексивных категорий, в совокупности своей дающих возможность выразить, «ухватить» логическими средствами сущность любых явлений. Это категории сущности и явления, противоречия, содержания и формы, условия, целого и части, внутреннего и внешнего, действительности и возможности, необходимости и случайности, причины и следствия, взаимодействия и субстанции.

Эта, вторая, сфера соответствует этапу восхождения от чувственно-конкретного к исходной абстракции, к сущности. Поэтому интегрирующий эти категории закон единства и борьбы противоположностей отвечает на вопрос «почему?». Или: «в чем причина развития?». Ответить на этот вопрос позволяет нахождение внутреннего противоречия как движущей силы возникновения, становления и развития той или иной системы явлений.

Раскрытию же целостной предметной деятельности способствуют категории, выражающие всеобщие законы развивающейся{197} целостности. Это категории целостности, всеобщего, особенного и единичного, диалектического отрицания, развития.

Эта, третья, сфера помогает осуществить восхождение исследователя к теоретически-конкретному знанию предмета, что дает возможность практического преобразования последнего. Закон отрицания отрицания, интегрируя категории данной сферы, образно говоря, отвечает на вопрос «куда», ибо раскрывает цикличность и направленность развития.

Итак, мы уже уяснили, что порядок расположения категорий и законов диалектической логики есть одновременно и порядок развития вещей, однако совпадение того и другого осуществляется не непосредственно, а опосредствованно — через особое материальное движение: чувственно-предметную деятельность. Итак, категории, взятые в их историческом происхождении, суть всеобщие универсальные формы человеческой чувственно-предметной деятельности. Но они же суть и формы мышления, поскольку мышление есть отражение чувственно-предметной деятельности общественного индивида.

Вся система категорий есть последовательное раскрытие как способов развития и взаимодействия, взаимосвязи реально существующих систем, так и способов логического отражения данного развития и взаимодействия. Переход от одной категории к другой и от одной сферы категорий к другой есть закономерное движение от абстрактного к конкретному. В связи с этим, в отличие от формально-логического членения, в данном случае каждая последующая (более конкретная, более богатая) категория не есть нечто иное, равнодушное по отношению к предшествующей, она вбирает в себя все предыдущие категории в качестве «снятых», то есть подчиненных и преобразованных, моментов своего собственного содержания.

Каждая из трех сфер категорий соответствует одному из трех основных законов диалектики. Отсюда следует, что абсолютно нелогично (как это до сих пор делается в некоторых учебных пособиях) начинать изучение диалектики как логики с ее основных законов, оставляя рассмотрение категорий «на потом», как чего-то, что осталось «помимо» законов.

Порядок рассмотрения основных законов диалектики может быть двояким: 1) каждый отдельно взятый закон может рассмат{198}риваться как резюме к соответствующей сфере категорий, как выражение их целостности, и 2) все законы могут рассматриваться вместе (хотя, конечно, и последовательно) уже после анализа всех сфер категорий. Второй способ представляется более предпочтительным, так как законы диалектики суть законы развития, и поэтому начинать говорить о них логичнее было бы после изучения самой категории развития. К тому же, в этом случае появляется возможность еще раз, но уже с точки зрения принципа развития, рассмотреть все категории в целостном, взаимосвязанном друг с другом виде.

Метод восхождения от абстрактного к конкретному характеризуется сменой следующих этапов и форм познания: субстратное, функциональное и системно-субстанциональное понимание предмета, его сущности⁵⁵.

В связи с этим, мы должны понимать, что, когда кто-то говорит: «Системный подход», то этим он еще ничего фактически не говорит. Как было показано выше, одно дело — рассматривать систему как неподвижный, статический предмет, исследуя его структуру и субстрат, другое дело, когда система начинает пониматься уже как динамическая и в этом случае кроме субстрата на первый план выходит исследование функциональных связей системы и третье дело, когда система понимается как развивающая целостность, как субстанция, определяющая как закон и свою структуру и свои внутренние и внешние функциональные связи.

Соглашаясь в целом с точкой зрения Ж.М.Абдильдина, автор в данном, втором издании своей книги хотел бы, опираясь на свой «эволюционный спинозизм», высказать  предположение, что единство гносеологической и онтологической функций метода восхождения от абстрактного к конкретному можно все же продемонстрировать не только на особенной форме бытия, но и на бытии как таковом.

 В этой связи можно выделить следующие исторические этапы освоения сознанием человека логической структуры мира.

1)  Материальное как аспект объективной и субъективной логики. Первый этап восхождения дает возможность познать мир в целом или же отдельную его относительно самостоятельную систему как явление. Это – мир внешних (непосредственных), то есть{199} материальных отношений.  В.И.Ленин в своей книге «Материализм и эмпириокритицизм» дал именно такое определение материи: объективная реальность, данная субъекту в его ощущениях и восприятиях, но существующая независимо от них. К.Поппер никак не мог понять, что такое диалектическое противоречие, что такое отрицание отрицания и, соответственно, вообще, что такое диалектика, именно потому, что научный метод он понимал только как эмпирический, связанный с непосредственным отношением субъекта и объекта.

С точки зрения такого эмпирического подхода мир в целом предстает перед нами как совокупность форм движения материи.

 2) Идеальное как аспект объективной и субъективной логики. Второй этап восхождения, уже Платон понял это, - это уход из «пещеры»  непосредственных чувственных восприятий мира и погружение в мир истинный, мир идей. Это – мир внутренних (опосредствованных) отношений, мир с точки зрения его сущности.

С точки зрения этого этапа познания, мир предстает как недоступный для чувственности  ортогенез сознания (хотя П.Тейяр де Шарден постоянно говорил о необходимости его «видеть», имея в виду творческое воображение человека).

3) Субстанция как единство своих материального и идеального атрибутов. Мир как целостность, как единство сущности и явления, как самодовлеющая система. 

Для углубления понимания метода восхождения от абстрактного к конкретному очень важно видеть  различие в понимании бытия у Спинозы и у Гегеля. Исследование данного различия блестяще проведено                      А.Д. Майданским⁵⁶ .

У Гегеля начало абсолютной идеи есть такое бытие, которое равно ничто, то есть чрезвычайно абстрактно. А.Д.Майданский прав, что логика Гегеля при этом откровенно равняется на исторический порядок действий человеческого мышления. Поэтому у него категория бытия представляет собой чистую форму чувственного созерцания,  у Спинозы  же бытие - это сущность Бога.

Но как же быть, в таком случае, с объективностью метода восхождения от абстрактного к конкретному? Что касается каждой отдельно взятой системы, вещи, то тут все просто: каждая такая вещь абстрактна в момент своего возникновения и станов{200}ления. Но как быть с Универсумом (Природой или Богом)? Пока что в самых общих чертах мы можем сказать лишь следующее: субстанция во всех своих эволюционных преобразованиях (как бытийствующая во времени) остается  как нечто абсолютное и неизменное (бытийствующая в вечности): сосуществуя в пространстве, ее атрибуты (и формы движения)  взаимопереходят друг в друга во времени. Таким образом, здесь мы сталкиваемся с потребностью дальнейшего развития субъективной диалектики как теории познания и логики, в направлении ее более полного соответствия диалектике объективной.

 

 

Категории сферы непосредственного (бытия)

Качество

Качество — категория диалектики, выражающая непосредственную определенность предмета, благодаря которой он является именно этим, а не иным предметом. Непосредственная определенность предмета означает, что он с помощью категории качества берется как тождественный сам себе, не развивающийся. Категория качества способна, таким образом, фиксировать некий предмет как остановленный, «закристаллизованный», отличающийся своим качеством от других предметов. Качество вещи или явления выражает их специфику, оригинальность, неповторимость. Можно видеть, что категория качества — это наиболее простая, бедная ступень логического отношения к действительности.

Поэтому и определения качества у классиков философии просты и в некоторой степени тавтологичны. Аристотель: «Качеством я называю «все» то (нечто такое), благодаря чему предметы признаются так или иначе качественно определенными»⁵⁷. Гегель: «Нечто есть, благодаря своему качеству, то, что оно есть, и, теряя свое качество, оно перестает быть тем, что оно есть»⁵⁸.

Почему качество является исходной категорией диалектической логики? Да потому, что «именно с выявлением качеств вещей начинается процесс целесообразной практической деятельности,{201} единственно возможный для развивающегося человеческого общества». Так, «на заре человеческого общества посредством предметной деятельности простейшие орудия труда — каменные рубила — позволили выявить действительное качество камня как субстрата орудия труда в генезисе труда»⁵⁹. А далее человек обнаруживал новые и совершенствовал уже найденные качества и свойства предметов, что было основным путем вовлечения последних в предметную деятельность людей.

Содержание любой категории может быть раскрыто только с помощью вспомогательных, подчиненных ей категорий (субкатегорий). Таковыми, по отношению к категории «качество», выступают категории: «граница», «прерывность и непрерывность», «свойство» и др.

«Качество оказывается внутренней определенностью именно потому, что она отграничивает вещь, явление от всего другого…»⁶⁰. При ближайшем рассмотрении понятие границы оказывается противоречивым, так как, с одной стороны, она отделяет один предмет от другого, а с другой, напротив, — соединяет. «Следовательно, граница и непрерывна как отделяющая один специфический предмет от других и прерывна как допускающая возможность выхода к другим, однопорядковым объектам»⁶¹. Так, например, лед, жидкая вода и пар имеют свои фазовые границы обособленного существования. Но, с другой стороны, все они суть химическое соединение «вода», что позволяет эти три отдельные качества, разрывая их границы, объединить в единое качество, создающее новую границу. И этот процесс может быть продолжен, так как воду можно объединить с маслом, бензином, спиртом и прочими жидкостями и т. д.

Наиболее близким по смыслу к понятию качества (настолько близким, что их часто употребляют как синонимы) оказывается понятие (субкатегория) свойства. В философии, однако, эти понятия — не синонимы. Свойство включается в содержание качества как потенциальная возможность последнего. Качество любого предмета в ходе взаимодействия с другими предметами проявляет некоторые свойства. Так, определенные металлы при взаимодействии с другими веществами обнаруживают свою ковкость, электропроводность, магнитные и другие свойства. Итак, «свой{202}ство есть форма проявления, модификация качества в данном конкретном отношении»⁶².

Для правильного проведения качественного анализа сложных систем необходимо помнить о многозначности категории качества: качества могут быть структурными, функциональными, системными, специфическими⁶³.

Структурный характер имеет качество, связанное с материальным субстратом вещи. Если мы остановимся лишь на изучении этого вида качества вещи, мы не поймем главного в ней. Ибо железная дорога, по которой не ездят, есть железная дорога только в возможности. Качество вещи более высокого порядка есть функциональное качество. Качество железной дороги состоит в ее функции быть дорогой для поездов, качество дома состоит не только и не столько в том, что он сложен из кирпичей или бревен, а в его функции быть убежищем, жилищем для человека. Попытка свести качество вещи к ее субстратному составу называется в методологии редукционизмом. Классический пример редукционизма—атомистическое учение Демокрита, в котором вещь отождествляется с ее внутренним атомным строением.

Однако нельзя не учитывать и структурного качества, ибо железная дорога или дом не могут быть построены из любого, произвольно взятого материала.

Вот почему подлинное знание качества должно состоять из
сочетания и структурного и функционального качества вещи.
И такое качество следует именовать совокупным, интегральным, системным качеством.

Системность качества запрещает говорить о качестве вещи абстрактно, отвлеченно. Можно говорить лишь о качестве вещи, помещенной в данную, конкретную систему отсчета.

Так, одно дело качество золота, взятого как химический элемент в определенной геохимической среде, и совсем другое качество у золота в системе товарно-денежного обращения.

Отсюда естественно возникающий вопрос: одно качество у вещи или же она многокачественна? Ответ на этот вопрос диалектичен: качеств у вещи может быть множество — столько, в скольких системах она способна функционировать, но в каждой данной, конкретной системе качество у вещи одно-единственное.{203}Итак, мы начали с того, что качество это непосредственная определенность, а завершаем тему выводом, что качество, в конечном счете, не абсолютное, а относительное понятие, оно имеет свой смысл только в определенной системе отношений.

В данном случае  речь идет  о  так  называемом  специфическом  качестве,

которое является своеобразным синтезом структурного, функционального и системного качества.

Заключая разговор о категории качества, хочется заметить, что все названные выше характеристики этой универсальной формы бытия и познания не присущи ей изначально, а приобретаются ею как в процессе развития ее самой, как содержательной формы, так и в процессе ее участия в ходе развития (вещи и ее познания). Впрочем, одно здесь связано с другим.

Полностью и буквально «непосредственной определенностью» качество выступает только в самом начале рассмотрения предмета: мы при этой исходной «встрече» с ним временно как бы «обрубаем» все пространственные и временные связи данного предмета. Например, заточенный карандаш предстает перед нами всего лишь как нечто продолговатое, заостренное, имеющее определенный цвет и графитовый грифель в деревянной оболочке. Когда же мы начинаем говорить о свойствах данного предмета, мы уже восстанавливаем временно «обрубленные» нами пространственные связи карандаша с другими предметами: мы говорим, что данный предмет имеет свойство оставлять следы грифеля на бумаге, может (имеет свойство) быть использованным для разрыхления почвы в цветочном горшке, может быть одной из палочек для проведения операций счета, может быть стержнем для наматывания ниток, — да бог знает сколько у него в разных ситуациях может возникнуть различных свойств! Вот так, наверно, и должна выглядеть кантовская «вещь-в-себе».

Таким образом, рассматриваемое качество уже не может быть названо непосредственной определенностью, так как его свойства реализуются в результате его взаимодействия с другими вещами. Тем более такая потеря непосредственности происходит при рассмотрении качества уже не только как структурного, но и как функционального и системного. Карандаш, посредством своего свойства оставлять следы на бумаге, включается в систему писа{204}тельского труда и приобретает в ней функциональное качество быть именно карандашом — орудием написания текста. При этом можно видеть, что качество окончательно превращается в определенность опосредствованную, то есть — в сущность. И действительно, сущность карандаша в том и состоит, чтобы выполнять функцию орудия писательского труда.

Можно видеть, что здесь происходит нечто похожее на то, что мы видели в случае развития понятия из своей же собственной незрелой формы — суждения. Соприкасаясь с более развитыми категориями (а значит, — с более и более сложными аспектами процесса развития) категория качества обогащается, переходит в состав других категорий, оставаясь в то же время самой собою. Таким образом, исходность категории качества сочетается с ее «сквозным» характером. Зримо она находится в начале нашей таблицы, незримо — в каждой последующей категории. В связи с этим уровень использования категории качества в процессе познания различен по степени конкретности: с одной стороны, (вместе с категорией количества, меры и становления) категории качества достаточно для проведения самого первоначального эмпирического описания и сравнения, а с другой стороны, качественный анализ и наблюдение сохраняются и на любом последующем и даже заключительном этапе исследовательской работы. Разумеется, — повторим это — степень конкретности в последнем случае совершенно иная, ибо наблюдение, сравнение, описание и измерение происходят на фоне знания сущности изучаемой системы. Как было сказано в свое время, одно дело — когда эмпирические методы действуют без и вне теоретических методов, и совсем другое дело, когда они обогащаемы и направляемы теоретическими методами.

Впрочем, то, что было только что сказано, относится и к любой другой категории: относительно абстрактная категория «снимается» в составе более конкретной. То же происходит со сферами категорий и обобщающими их законами развития. В этом — одно из существенных отличий содержательной логики от логики формальной.

                                             {205}Количество

Гегель называл количество внешней определенностью вещи, определенностью, безразличной по отношению к ее бытию. Поясним это на примере. Возьмем две группы предметов, например, парты в школьном классе и учеников. Соотношение между ними может оставаться устойчивым и независимым, невзирая на то, что ученики приходят новые и мебель класса время от времени тоже заменяется, обновляется. Таким образом, «количество представляет собой логическую категорию, выражающую такие взаимоотношения вещей, которые в известных пределах независимы от их специфической качественной природы и, стало быть, сохраняются неизменными при замене одних взаимодействующих элементов другими…»⁶⁴. Это происходит потому, что, как можно видеть, количество характеризует не отдельные вещи, а отношения между вещами.

Внешность по отношению к качеству в количестве проявляется и иначе: в предмете происходят изменения, а он сохраняет себя, остается самим собою. Так, например, происходит с жидкой водой при нагревании ее до +100 °С: количественное наращивание скорости движения ее молекул не меняет (до определенной границы) качества вещи.

Вся история философии пронизана спором сторонников «онтологического» понимания количества (пространственно-временные формы, материя вообще) и сторонников понимания количества как способа выражения пространственно-временных характеристик в науке с помощью таких исходных понятий, как число и величина⁶⁵. Современная философия приходит к выводу о необходимости синтезировать эти две точки зрения: количество это и объективная характеристика пространственно-временных отношений действительности, и универсальная логическая категория чувственно-предметной и познавательной деятельности человека.

Важно различать философскую категорию количества и частнонаучные представления о количественных отношениях с помощью понятий величины, числа и т.д. При этом следует подчеркнуть, что нет двух количеств: математического и философского. {206}Есть философские и математические аспекты в освещении количественной определенности действительности⁶⁶. Говорить об этом приходится хотя бы потому, что тенденция сводить количество к его конкретно-научным понятиям (число, величина) приводит в наше время к парадоксальному явлению: некоторые математики сами стали отрицать, что математика — наука о количественных отношениях. Это произошло, в частности, тогда, когда кроме числа и величины математика стала осваивать так называемые абстрактные структуры, а раз последние не есть число и величина, значит, в математике появились, мол, неколичественные разделы. Это заблуждение имеет совершенно то же содержание что и кризис в методологии физики, возникший в свое время в связи с открытием радиоактивного распада ядра атома. В этот критический момент физики, как известно, стали отказываться от понятия материи только на том основании, что отождествляли его с веществом, стали отказываться от реальности атома лишь потому, что приходилось отказываться от идеи его неделимости⁶⁷.

Рассмотрим еще одну методологическую трудность, постоянно возникающую в математике. Она связана с вопросом: отражают ли математические символы и формулы некую объективную реальность или же они являются субъективным порождением человеческого мышления? Вопрос этот возникает периодически потому, что попытка найти непосредственные денотаты (то есть предметы обозначаемые математической символикой) среди вещей и явлений окружающего нас мира терпят неудачу. Иными словами, математические знаковые системы отличаются от знаковых систем физики, химии и других наук (чертеж, географическая карта, структурная формула химического соединения и т. д.), в которых знаки и схемы непосредственно отображают определенные свойства конкретных объектов. Сложность эта возникает вследствие того, что точка, прямая, треугольник, знак дифференциала или интеграла представляют не какие-либо привычные нашему глазу предметы, а вполне специфическую математическую реальность: совокупность способов измерения, исчисления, операций с количественными отношениями действительности. Эта математическая реальность отнюдь не произвольна, не субъективна, она есть система символической знаковой деятельности как идеальной{207} формы практической деятельности с количественными характеристиками многообразных объектов действительности⁶⁸.

Если эту проблему рассмотреть шире, то источником указанных проблем с денотатом будет то обстоятельство, что, как было сказано в самом начале раздела о количестве, последнее характеризует не отдельную вещь, а отношение между вещами. Поэтому чувственный образ своеобразного денотата количественных отношений можно все-таки получить. Любой способный к творческому воображению человек может представить себе постоянно уменьшающуюся величину, представляющую собой разницу между длиной окружности и периметром вписанного в нее многоугольника, число сторон которого бесконечно увеличивается. Именно эта бесконечно малая величина, как известно, и лежит в основании дифференциального и интегрального исчислений. Иными словами, на денотат интеграла нельзя показать пальцем как на некую вещь, но его можно вообразить, как вполне определенное отношение.

Несколько слов о взаимодействии категорий количества и качества. Независимость количественных отношений от качественных определений объектов носит не абсолютный, а относительный характер.

Во-первых, потому, что количественные различия могут иметь место только в рамках качественной однородности. В приведенном выше примере со школьниками и партами такой качественной однородностью является вещественно-предметный характер того и другого, поэтому те количественные операции, какие возможно проводить относительно зрителей и стульев, невозможно, например, осуществлять относительно стульев и звуков музыки или разговорной речи. Ну, а что касается примера с нагреванием воды, то он еще убедительнее: количественные изменения происходят в пределах одного и того же качества жидкости.

Во-вторых, мы уже говорили о том, что качество не может быть осмыслено логически без обращения к другим, более богатым категориям. Если говорить о количестве, то такая взаимозависимость оказывается еще глубже. Без количества качество вообще остается лишь элементом ощущения, а не мышления. «Мышление имеет дело с качеством только тогда, когда субъект общественным способом своего существования «переводит» эти{208}  ощущения в некоторого рода единство, которое фиксируется сознанием как нечто повторяющееся, инвариантное, количественное»⁶⁹. В этом, и состоит одно из важнейших отличий человека от животного, способ жизни которого не позволяет ему «перевести» свои ощущения в сферу инвариантных отношений и поэтому ему недоступна даже самая простая логическая категория — качество⁷⁰.

И, наконец, в-третьих. Категорию количества люди получили не путем чисто умственного абстрагирования от качественных особенностей предметов и явлений. Причина возникновения категории количества заключается в другом — в практической деятельности, в процессе которой человек постоянно изменяет качественные характеристики объектов, что и позволяет ему выявлять инвариантные отношения, безразличные к конкретной специфике этих объектов.

Мера

Продолжением освоения человеком категории количества выступает освоение меры, превращение ее в форму деятельности и сознания. Только что подчеркнутое выше значение практической деятельности носит универсальный характер, ибо все категории имеют в ней свои истоки, свой генезис.

Подбирая в процессе производства материалы согласно их качеству, человек вынужден был сопоставлять их в аспекте количества: «больше — меньше», «тяжелее — легче» и т. д. И здесь возникло два аспекта такого сопоставления, позже ставших аспектами и функциями категории «мера».

Первый аспект можно назвать нормативным. Здесь человек выясняет оптимальные варианты соразмерности, взаимоотношений между различными количественными характеристиками. Поскольку в данном случае выявляются внутренние соразмерности материалов, предметов производства, этот первый вид меры может быть определен как внутренняя мера.

Второй аспект можно назвать измерительным.  Человек прилагает  меру к

предмету извне, в виде эталона. Поэтому этот второй вид меры следует назвать внешней мерой⁷¹.

{209}В природе второго вида мер не существует, его изобретает сам субъект. Все масштабы, — футы и фунты, литры и килограммы, — условны и суть не что иное, как средство освоения количественных определений в рамках данного качества⁷².

Обычно в учебных пособиях по философии рассматривается только внутренняя мера. И она достойна такого пристального внимания. В ней наиболее наглядно проявляется диалектика взаимоотношения количества и качества. Известно, что у количественных изменений, не влекущих за собой исчезновения качества (вспомним пример с нагреванием воды) существует объективный предел, выход за который влечет за собой изменение качества, исчезновение былого и возникновение нового предмета (достигнув температуры кипения, вода превращается в пар).

Если в самом начале разговора о качестве и количестве на первый план выступает их независимость друг от друга, то переход к категории меры позволяет уяснить единство, даже диалектическое тождество, то есть взаимопроникновение, качества и количества.

Мера есть конкретный синтез качества и количества как противоположностей. В этой своей функции мера, во-первых, предстает как граница для количества в рамках данного качества, во-вторых, она определяется как отношение, как непосредственное единство качества и количества, в-третьих, мера есть взаимопроникновение качественных и количественных определенностей, то есть их синтез⁷³.

Переход из одной меры в другую совершается как перерыв постепенности, как скачок. Система отношений между такими пунктами, где происходит скачок, составляет узловую линию отношений меры. Классический пример с водой работает здесь особенно наглядно (точка замерзания, точка кипения). Такая узловая линия мер может иметь и исторический характер, как это видим на материале палеонтологии, биологии, истории человечества.

Итак, рассматривая внутреннюю меру, можно прийти к выводу, что она есть количественно определенное качество и качественно определенное количество. Но мы отвлеклись от внешней меры, в то время как только единство обоих видов меры — внутренней и внешней — может нам в полном виде охарактеризовать{210} человеческую деятельность. Как, например, мы должны относиться к известному, вызвавшему столько споров, тезису знаменитого софиста Протагора: «Человек есть мера всех вещей: существующих, что они существуют, и не существующих, что они не существуют»? Говоря кратко, этот тезис истинен или неистинен в зависимости от того, каким содержанием он насыщается. Если действие человека абсолютно произвольно, и он внедряется в окружающий его мир со своим субъективным масштабом, то в конечном итоге его «измерение» завершается плачевно и для окружающей среды, да и для него самого. Именно такой произвол и привел человечество к современным трудноразрешимым глобальным проблемам, в совокупности своей составляющим предкатастрофическую ситуацию. Лишь только совпадение, согласование внешней меры с внутренним строением природы и социальных явлений позволяет человеку жить в гармонии с самим собой и окружающим миром

При этом принцип согласованности мер имеет не только гносеологическое значение, то есть он выступает не только как закон познания, но и как способ практического преобразования предмета, как этическая норма и эстетический принцип.

Сказанное, однако, вовсе не означает, что человек должен слепо подчиняться любым внешним мерилам и масштабам. Надо помнить, что он — высшая форма из известных нам форм движения материи. Поэтому все, что не соответствует его — человека — сущности как универсального, свободного существа, должно быть им преодолено.

Универсальное развитие человека, то есть развитие всех человеческих сил, — самоцель его истории, и это развитие не может быть измерено никаким предзаданным масштабом. Особенно важно в этом смысле снять все масштабы и ограничения, которые вызваны к существованию современным тотальным отчуждением человека от результатов его собственного труда, от природы и других людей.

                                        {211} Становление

Категории качества, количества и меры, взятые в своей диалектической целостности, позволяют перейти к более конкретному пониманию движения, которое до этого момента трактуется лишь как единство покоя и изменения вообще. Такое более конкретное понимание выражается в категории становления. Рассмотренное абстрактно, становление есть единство исчезновения и возникновения. При этом следует обозначить два диалектически противоположных подхода к категории становления. Первое исходит из становления некоего конечного качества (а точнее — новой системы качественных, количественных и мерных соотношений), второе же трактует становление как внутренний, неотъемлемый атрибут бесконечного и вечного Универсума.

Первую точку зрения можно продемонстрировать воззрениями Сократа и Платона, которые считали становление подчиненным конечному результату, будь это кораблестроение или сложный процесс выработки идеи. Вторая точка зрения в античной философии была выражена Гераклитом в образе вечно живого огня «закономерно воспламеняющегося и закономерно угасающего»⁷⁴.

Исходя из этих двух точек зрения, можно говорить о двух типах становления: относительном и абсолютном.

Истина заключается в синтезе этих двух типов становления, однако ведущим типом в этом единстве несомненно является абсолютное становление: любой переход к новой мере выступает относительно самостоятельным, но частным, моментом абсолютного становления Универсума (Субстанции).

Сказанное М.М.Бахтин убедительно демонстрирует с помощью понятий малого и большого времени в человеческой истории и соответственно — малого и большого становления. Несомненно, что человек всегда живет и действует в рамках вполне конкретной эпохи, формации и в этом смысле он — конкретно-исторический субъект, представляющий определенные классы, нации и т. д. Однако подлинный творец выступает как представитель универсально-исторического измерения, как представитель всего человечества во всем его пространственно-временном развитии.{212}Именно в этом и состоит разгадка той тайны, почему человеческие произведения (особенно произведения духовной культуры) продолжают жить за пределами своей эпохи⁷⁵.

Подобным образом проявляет себя и любая форма движения материи: имея свои собственные закономерности возникновения и становления, она в то же время подлинный свой смысл обнаруживает лишь во всеобщем процессе становления субстанции субъектом.

Г.С.Батищев подчеркивает, что гармоничность развития человека, абсолютность его становления осуществима только в том случае, если его личностный мир не самозамыкается вокруг субъективно-фиксированного центра, а самоустремляется к бесконечному восхождению, нескончаемому процессу универсализации, питаемому «из неисчерпаемого своего истока – из беспредельной объективной диалектики»⁷⁶. «Самое же главное - аксиологическая объективность этого процесса <...> Более того, его ценностная система сама тоже не остается раз и навсегда постоянной, но становится все более и более объективной, все более адекватной своему неисчерпаемому беспредельному истоку – диалектике»⁷⁷.

 Категорией становления завершается круг категориального расчленения действительности на уровне бытия, или непосредственности. Рассматривая предмет на этом логическом уровне, мы видели, как он последовательно предстает перед нами в виде качества, количества и меры⁷⁸. «Мы выяснили, что постоянно происходящие в предмете изменения наталкиваются в конечном итоге на некую границу, выход за которую влечет за собой скачок, то есть переход на новую меру. Так мы получаем узловую линию отношений меры и становление как способ бытия этого процесса.

Но вот тут-то мы и наталкиваемся на ограниченность рассмотрения действительности исключительно на уровне непосредственного…»⁷⁹.

Для того, чтобы полнее и глубже изучить механизмы взаимодействия и изменения объективной реальности, мы должны перейти к системе категорий сферы сущности.

Причем напоминаем о единстве гносеологического и онтологического аспектов субординации категорий содержательной логики. {213} «Переход от сферы бытия к сфере сущности… не есть что-то внешнее самой сфере бытия, а представляет собой отражение и выражение ее собственной диалектики»⁸⁰.

 

Категории сферы опосредствованных (сущностных) отношений

За внешним многообразием тех или иных явлений, данных нам непосредственно, чувственно-конкретно, скрывается иной план (слой) бытия: внутренний, сущностный, собирающий пестрое многообразие в определенное единство, посредством которого происходит раскрытие, объяснение нам непосредственной реальности.

Категории, призванные осуществить это раскрытие и объяснение, и сгруппированы в рассматриваемой (второй) сфере, системе категорий.

Возможно, некоторое недоумение вызовет то обстоятельство, что категория сущности присутствует в данной сфере категорий дважды: она обозначает название всей сферы и в то же время входит в нее в виде одной из частных категорий. Противоречие это объясняется следующим образом. Действительно, полно и конкретно суть и возможности категории сущности раскрываются только всей совокупностью включенных в данную сферу категорий. Что же касается первых из них: «сущность и явление», то они выступают в этой совокупности своеобразным введением в тему, раскрывая основные моменты взаимоотношения и взаимоперехода сферы непосредственного бытия любого предмета и сферы его сущности.

 

 

Сущность и явление

Итак, совершенствование человеческой деятельности привело со временем к тому, что за наличным бытием вещей и явлений человек обнаруживал иной, более устойчивый слой бытия. Действительность как бы раскалывается на два плана бытия: внешний (непосредственно данный) и внутренний (опосредство{214}ванный)⁸¹. Но это «раскалывание» не является самоцелью, следующим шагом должно быть осуществление единства целостного предмета, его объемного видения. Переход к сущностному рассмотрению действительности — единственная возможность ее теоретического отражения.

Интересно и важно то, что содержание вещей и явлений в том виде, как они выступают в нашем непосредственном опыте, не только не совпадает с их внутренним, сущностным содержанием, но и находится с ним в отношении противоречия. «Если бы форма проявления и сущность вещей, — отмечал К. Маркс, — непосредственно совпадали, то всякая наука была бы излишня»⁸².

Поскольку же наука доказала свою необходимость, человеку приходится с большим трудом (и только посредством труда, практики: в этом суть опосредствованности получения сущности) докапываться всякий раз до сути, до сущности явлений и соединять две сферы действительности в одну целостность.

Сложность этой задачи неоднократно порождала искушение отказаться от ее решения. Своеобразным вариантом отказа от познания сущности явилась философия. И. Канта. Согласно этой философии между данным нам в созерцании миром и миром «умопостигаемым», сущим в себе, нет ничего общего, а значит, наше сознание принципиально не в состоянии проникнуть в мир вещей самих по себе, в их объективную сущность.

Однако И. Кант все же не отрицал мира «вещей в себе», просто он считал их непознаваемыми с помощью методов рационального мышления. Другое дело—позитивизм. Он прямо и последовательно становится на точку зрения обыденного сознания, утверждая, что никакого внутреннего плана в вещах и явлениях не существует и эмпирические формы движения — единственно доступная нам истина. Все остальное от лукавого, а сущность, как, например, считает Б. Рассел, это понятие, лишенное научного смысла и значения. Согласно логике позитивизма, например, «стоимость» — это всего лишь общее имя ряда разнородных явлений, «материя», элементарные частицы и т. д. — просто удобный способ «связывания событий воедино».

«История анти-эссенциалистских концепций науки показывает, что отказаться от категории сущности невозможно, можно{215} только заменить одно — более верное понимание сущности другим, более поверхностным или просто ошибочным»⁸³.

Главный результат таких замен состоит в том, что наука лишается своей сути: статуса объективного отражения действительности.

Как уже было сказано, любые споры со скептической позицией в гносеологии, в том числе и прежде всего, по поводу возможности постижения сущности исследуемого предмета, совершенно бесперспективны без привлечения к этому спору человеческой практики. Знание внутреннего устройства вещи, ее функции и роли в конкретной системе явлений позволяет нам и создавать эту вещь и эффективно управлять ею. А это и есть критерий того, что мы владеем сущностью данной вещи.

По-видимому, отрицание наличия у предмета сущности или отрицание возможности познания таковой вызвано тем, что не всегда философы отчетливо и глубоко понимают, что такое — сущность. При решении этой проблемы, несомненно, нужна помощь герменевтики: спорящие о сущности зачастую вкладывают в это слово совершенно разный смысл. Если сущность понимать как что-то таинственное, самодовлеющее, находящееся где-то в недоступной глубине предмета и никак не проявляющееся во взаимодействии данного предмета с другими предметами, — это одно дело. Если под сущностью понимать некое абстрактно общее свойство ряда предметов, позволяющее произвольно объединять их каким-то одним словом, — это другое дело. Однако истинное понимание сущности не связано ни с первым, ни со вторым способами ее трактовки.

Истинное (третье) понимание сущности заключается в следующем. Сущность — это способ формирования предмета, его внутренняя взаимосвязь и его место, его функция в составе той или иной системы. Заметим попутно, что данный полный набор признаков сущности относится к сущности систем субстанционального типа (саморазвивающихся системы), что же касается отдельных частей таких систем, то способ их формирования для определения их сущности не имеет значения. Так, совсем не важно, каким способом был создан карандаш, главное, чтобы он осуществлял свою функцию в субстанциональной системе писа{216}тельского труда. А вот поиск сущности общества, организма и других систем типа causa sui необходимо предполагает выяснения способа их формирования. Причем этот способ формирования одновременно является и способом функционирования, способом «со-держания» данной системы. Труд и создает, формирует человека и общество и является способом их функционирования. Окисление — это способ формирования процесса горения и в этом сущность последнего, но окисление есть и способ существования огня. Изъять труд из человеческого общества и окисление из процесса горения — это значит уничтожить то и другое.

Трудно даже представить себе, как можно опровергать наличие таких важных характеристик предмета, как способ формирования и способ функционирования, или отрицать важность теоретического и практического овладения ими! А ведь, отрицая сущность, отрицают именно все это!

В конце предыдущей главы уже подчеркивалось, что переход от сферы бытия к сфере сущности не есть что-то внешнее самой сфере бытия, а представляет собой отражение и выражение ее собственной объективной диалектики. Значит, и субъектная способность владеть диалектикой, как логикой познавательной и практической деятельности, есть умение в каждом конкретном случае вскрывать в предмете эти противоположные сферы и находить пути и способы их взаимоперехода.

Главным, универсальным методом, в этом отношении, является уже известный нам метод восхождения от абстрактного к конкретному (включающий в себя в качестве собственных моментов все другие методы диалектической теории познания). Согласно этому методу, сущность является отражением конкретной, исторически простейшей формы бытия предмета, из которой реально, в конкретном пространстве и конкретном времени развивается все остальное многообразие непосредственно данного предмета. Иными словами, сущность обязательно совпадает с «началом», «исходным пунктом» исследуемой совокупности явлений. Так, например, целеполагающая предметная деятельность, как специфическое отношение человека с природой, это сущность всех социальных явлений, но эта деятельность (в форме труда) {217}есть, в то же время, и исходный пункт выделения человека из мира животных.

Каким же образом искать начало-сущность, если прошлое почти всегда как бы покрыто мраком и непосредственно недоступно? Эти поиски могут проводиться только опосредствованно (как следует из названия сферы сущности). Поиск опосредствуется современным, развитым состоянием исследуемой системы, именно в ней сущность проявляется и выявляется наиболее полно и адекватно. Историческое опосредствуется логическим. В этом состоит единство самотождественности и развития сущности. Оставаясь самим собой, исходное сущностное отношение любой системы явлений, начиная от первоначально более или менее эмпирического своего проявления, по мере складывания структуры системы, постепенно все более приобретает внутренний, фундаментальный характер. В ходе исторического развития предмета его исходные всеобщие определения все глубже погружаются в основание системы⁸⁴. Так, человек, сущность которого есть свободная творческая деятельность, в начале своего исторического существования свою универсальность проявляет лишь как принципиальную возможность переходить от одного способа взаимодействия с природой к другому, менять орудия труда и производственные отношения. Эта способность возникает как эмпирический факт, но эмпирическим же фактом является неразвитость этой способности, повсеместная несвобода, зависимость человека от природных и общественных сил. Только длительная история приводит к постоянному увеличению степени свободы человека и, одновременно, к тому, что это исходное, сущностное отношение из эмпирического факта превращается во внутренний, конституирующий принцип его развития.

Противоречие

Категория противоречия является всеобщим, абсолютным определением сущности.

Уже в сфере непосредственного зримо ощущается присутствие диалектического противоречия: противоречивое взаимодей{218}ствие качества и количества разрешается в мере. Но подлинное господство категория противоречия получает в сфере сущностных отношений. Иными словами, сущность нельзя представить иначе, нежели как в виде тождества взаимоотталкивания и взаимопритяжения противоположностей. «Там, где человеческий разум (мышление) не дошел до глубокого понимания и применения этого универсального принципа, там невозможно говорить о диалектике, диалектической логике в полном смысле этого слова»⁸⁵. Поэтому, начиная с Гераклита, в философии прослеживается и развивается мысль о том, что сутью, ядром диалектического мышления является противоречие.

Особо большая заслуга в развитии этой идеи принадлежит Гегелю, определявшему истину как конкретное, а конкретное — как единство противоположных определений. «В трактовке Гегеля противоречие разумно, оно есть корень всякой жизненности. Его надо не уничтожать, но «снимать», т. е. сохранять как отрицательное. Это происходит тогда, когда противоречащие друг другу понятия мыслятся вместе в третьем, т.е. более конкретном понятии, так что они образуют теперь его моменты»⁸⁶.

Дальнейшее развитие концепции Гегеля, с одновременным устранением из нее разного рода мистификаций, становится возможным с утверждением понятия субстанциальности предметной деятельности человека. Не некое абстрактное мышление, а реальные человеческие отношения с природой и социумом содержат в себе ключ к глубинному пониманию категории противоречия, ее сущностной силы в логике мышления.

Человеческая деятельность состоит из двух взаимообусловливающих отношений — отношения людей к природе и их отношения друг к другу. На каждой конкретной ступени исторического процесса происходит вполне конкретное отождествление, приведение в единство отношения людей к природе, которое складывается в совокупную производительную силу, и отношения людей друг к другу, которое складывается в производственные отношения. Эти два типа отношений невозможны друг без друга. И в то же время они постоянно находятся в неизбывном противоречии друг с другом. Последовательное разрешение этого противоречия и дает нам все богатство жизненных укладов человеческой истории.

{219}Итак, сама сущность противоречива. Но противоречие противоречию рознь. Непонимание этого обстоятельства постоянно приводит к недоразумениям.

Во-первых, диалектическое учение о центральной роли противоречия в познании вовсе не отрицает важности законов формальной логики. Характерный для последней запрет противоречия имеет свой собственный аспект применения, он регулирует законы языкового общения. В языковом оформлении содержания мышления действительно не должно быть формально-логических ошибок, термины правильного мышления должны быть однозначны, определенны и т. д.

Во-вторых, подлинная диалектика должна быть противопоставлена эклектике и софистике как основным формам псевдодиалектики. Диалектическое мышление — это строгое мышление, не допускающее произвольного соединения любых различных вещей и именования их противоречием. Вещи, не имеющие между собой ничего общего, не могут быть противоположными точно так же, как и абсолютно одинаковые вещи. Так, Маркс замечал, что если бы индивид А имел ту же потребность, что и индивид Б, то между ними не существовало бы никакого отношения. «Только различие их потребностей и неодинаковость осуществляемого ими производства дают повод к обмену и к их социальному приравниванию друг к другу в обмене; это природное различие является поэтому предпосылкой их социального равенства в акте обмена и вообще является предпосылкой того отношения, в которое они вступают между собой как производящие индивиды»⁸⁷.

«В данном случае сформулировано существо диалектического закона тождества противоположностей. Действительно, каждая сторона противоположностей взаимно дополняет другую, не существует без другой. Каждая сторона противоположностей непосредственно проявляет себя в своей противоположности. Каждый обслуживает другого, чтобы обслуживать самого себя; каждый взаимно пользуется другим как своим средством»⁸⁸.

Конкретное понятие содержит в себе противоречие в одном и том же отношении, а именно: противоположности исключают друг друга и в силу этого содержат друг друга. Все прочие виды{220} противоречий (противоречий в разное время и в разных отношениях) не являются диалектическими противоречиями.

Особенно много для понимания характера диалектического противоречия дает Марксов анализ производства и потребления. Этот анализ противостоит представлениям экономистов-догматиков, которые просто-напросто в производстве видят исходный, в потреблении — конечный, в распределении и обмене — срединный пункт.

Отмеченную выше связь Маркс не отрицает, но определяет ее как эмпирическую, поверхностную. Он показывает, что производство есть производство и в то же время — потребление (потребление материалов, полезных ископаемых, рабочей силы и идей), а потребление есть потребление, но и в то же время производство, а именно: производство, прежде всего, самого субъекта производства, формирующегося только посредством потребления им материальных и духовных продуктов производства. Оба эти полюса являются условиями друг друга: производство создает предмет потребления и потребителя, а потребление, кроме создания субъекта производства, является идеальным началом производства, поскольку формирует потребность как внутренний, идеальный образ предмета производства.

Мы вынуждены опустить целый ряд важных оттенков рассматриваемой диалектики. Отметим лишь, что в ней имеется большой эвристический потенциал для исследования соотношения потребностей и способностей человека, проблемы идеального и т. д.⁸⁹

Принцип понимания сущности, в виде внутреннего противоречия любой исследуемой системы, универсален и, при правильном применении, приносит свои плоды в любой отрасли человеческой практической и теоретической деятельности. Достаточно назвать теорию относительности Эйнштейна, решающую противоречие пространства и времени в физике, теорию Луи де Бройля, доказавшего корпускулярно-волновую природу единого начала квантовой механики, и т. д.

В диалектическом понимании противоречие есть подлинное основание всего сущего. Несколько слов о содержании категории «основание»⁹⁰.

Практический, деятельностный корень этой категории полагает себя в практике человечества, а именно — в появлении осед{221}лости и строительства. В указанной практике, во-первых, основание предстает как земля, почва, выделение этой почвы из иного, абстрактного, хаотического пространства. Поскольку же деятельность протекает во времени, то основание приобретает, во-вторых, значение — «положить начало». «Так, соединение понимания основания как почвы, как чего-то неподвижного, статичного с пониманием основания как действия, как движения дает категорию основания в том смысле, как она постепенно закреплялась в общественном сознании»⁹¹.

По Гегелю, основание есть результат разрешения противоречия: «Разрешенное противоречие есть… основание, сущность как единство положительного и отрицательного»⁹².

Итак, основание, во-первых, есть как бы квинтэссенция сущности, и основание, во-вторых, есть разрешенное противоречие. Противоречие, для того, чтобы стать основанием сущности, должно воплотиться в каком-то единстве (разрешиться) и тем самым стать конкретным фундаментом появления нового качества. Примером сказанного могут быть деньги как основание становления и развития товарно-денежных отношений (как удачное разрешение противоречия между потребительной и меновой стоимостями). Примером сказанного может быть любая из известных нам общественно-исторических формаций, соединяющая в диалектическую целостность определенный уровень производительных сил человека и его производственные отношения.

Каждая пара категорий сферы сущностных отношений (содержание — форма; целое — часть; внутреннее — внешнее и др.) должна продемонстрировать нам своеобразный специфический характер разрешения противоречия, во-первых, как разрешение, порождающее основание, а во-вторых, как разрешение противоречия между основанием и тем, основанием чего оно является, т.е. основанным (по терминологии Гегеля). Итак, противоречивое отношение «основание—основанное». Начнем его рассмотрение с диалектики содержания и формы.

 

{222}Содержание и форма

Содержание вообще есть единство материи и формы, а форма — это организация, способ движения материи, определенность, придающая материи всякий раз данное специфическое, неповторимое содержание.

О диалектичности единства содержания и формы очень хорошо сказал М. Мамардашвили: «Форма есть то, что содержит. Так же, как хорошо скованный обруч содержит»⁹³. Далее, в качестве важного примера, Мамардашвили говорит о том, что Добро — это форма, которая на фоне стихии-Зла со-держит человека, преодолевает его распущенность. Формализм Канта, подчеркивает М. К. Мамардашвили, состоит в том, что мы находимся в области морали лишь там, где есть лишь форма или полнота⁹⁴.

В человеческом языке бытует множество различий в толковании содержания и формы. Формой мы называем и внешнее очертание предмета, и способ действия, и структуру предмета, и даже приспособление для формовки изделий. И, как в этом мы не раз убеждались, все эти разновидности в понимании содержания и формы отнюдь не случайны: каждая из них отображает какую-то определенную сторону, грань целостной диалектики этой важной пары категорий.

Для осуществления синтеза различных значений содержания и формы воспользуемся гегелевской схематизацией исторического пути, пройденного философской мыслью в понимании соотношения данных категорий. Гегель выделяет три этапа: сущность — форма; материя — форма; содержание — форма. Первый из этих этапов он, как обычно, называет тезисом, второй — антитезисом, третий — синтезом. При этом подразумевается, что наиболее развитая, конкретная пара «форма — содержание» включает в себя «в снятом виде» содержание и тезиса и антитезиса.

В данной трехчленной схеме Гегель выразил одновременно не только генезис, но и логическую структуру категорий содержания и формы. Взяв за основу эту гегелевскую схему, заменим, однако, само ее основание. Таковым у нас будет не гегелевская абсолютная идея, а принцип предметной деятельности.

{223}Содержание как формирующаяся сущность (тезис). Соотношение «сущность — форма» фиксирует исходный момент зарождения нового содержания, такой момент, когда о нем еще ничего нельзя сказать, кроме того, что оно есть некоторая особая форма проявления сущности некоего старого содержания. Содержание, рассмотренное в этой диалектической точке возникновения нового из старого, одновременно есть и форма сущности (старой) и сущность форм (новых). Подобное, например, можно сказать о первобытном человеке: он одновременно есть одна из разновидностей животного царства и исходный пункт будущих социальных форм.

Формы, наполнившиеся в процессе развития принципиально новым содержанием, тем не менее, продолжают, в определенной мере, принадлежать и старому содержанию. Связь между этими содержаниями не прерывается, и это есть один из важнейших моментов единства мира. Однако такая связь (отношение) есть связь формальная. Лишь формально человек — животное. Точно так же формально он — живое существо, физико-химическая система взаимодействующих элементов и процессов, материальное тело вообще.

Именно реальный факт определенного «равнодушия» сущности системы к тем изменениям и формообразованиям, которые происходят внутри данной системы, факт самотождественности вещи в момент ее изменения и объясняет соотношение понятия структуры с категориями содержания и формы. Структура — это инвариантный аспект системы, подчеркивают исследователи этих категорий⁹⁵.

Есть даже попытка определить форму целиком через понятие структуры: «Форма — это структура содержания»⁹⁶.

И с этим можно согласиться, но при существенной оговорке: форма тождественна структуре только в рассматриваемом нами аспекте диалектики содержания и формы, а именно в аспекте, когда содержание выступает не более чем особенной модификацией некоей сущности. Первой философской теорией такой формы-структуры стал атомизм Демокрита.

Следует отметить, что наличие в процессе развития момента устойчивости, инвариантности, относительного покоя, одновремен{224}ной включенности элемента высшей формы движения в форму низшую, — все это является основанием применения к изучению развивающихся предметов математических и прочих формальных методов. Но если абсолютизировать данный формальный подход, то мы уже получим формализм в многогранном его проявлении.

Всякая новая форма есть форма разрешения внутреннего противоречия некоего старого содержания (отсюда, кстати, и следует ведущий, первичный характер содержания по отношению к форме). Но разрешение это может быть различным: оно может проявляться в нахождении системой некоторой новой формы сохранения, репродуцирования ее старого содержания, но может носить и характер радикального преодоления старого, форму выхода за его пределы. В последнем случае новая форма сама при наличии благоприятных условий становится сущностью принципиально нового содержания.

Содержание как формируемый субстрат (антитезис). Если на первом этапе диалектики содержания и формы форма выступала как обоснованная, то на втором этапе происходит «оборачивание», в результате которого форма начинает выступать как основание содержания.

Формируя «неорганическое тело» своей культуры, человечество во все больших и больших масштабах вовлекает все досоциальные формы движения материи в систему своей деятельности, наделяя их совершенно новым, социальным содержанием. Соотношение субъекта и объекта предстает как взаимодействие активной и пассивной частей единой субстанции-субъекта. Субстанция-субъект действует на самое себя (соотносится с собой) через формы своего движения. Каждая такая новая форма есть одновременно не только некий конечный результат разрешения определенного противоречия, но всякий раз и начало перестройки, переоформления материей самой себя посредством найденной формы. Материя присутствует в любом содержании двояко: во-первых, как самодовлеющая сущность, породившая данную форму своего движения, и, во-вторых, как субстрат, вещество, носитель некоего принципа устойчивости данной формы движения. Поэтому точнее было бы второй этап развития диалектики содержания и формы обозначать как соотношение «материя (субстрат) — форма».

{225}Можно видеть, что, если первый этап — это этап возникновения содержания, то второй — это этап его становления. Таким образом, соотношение «материя (субстрат) — форма» есть, по сути дела, логичное продолжение соотношения «сущность —форма». Оно являет собой иной, более сложный ракурс рассмотрения последнего: ведь сущность любого новообразования продолжает оформляться и в период его становления, а для этого ей нужна материя в качестве выразителя и носителя ее собственного качества.

Тождество содержания и формы (синтез). Подлинная внутренняя форма есть форма внутреннего самодвижения содержания. Содержание развитой системы включает в себя оба предыдущих этапа (момента) диалектики содержания и формы. Поэтому третий этап: «форма — содержание», это этап бытия развитого содержания, существование которого обеспечивается развитой системой внутренних поддерживающих функционирование друг друга, переходящих друг в друга форм.

Так, содержание развитого капитала следует рассматривать как процесс кругооборота, имеющего три органически единых стадии: денежного, производительного и товарного капиталов. Эти «текучие» формы и одновременны и последовательны, причем их одновременность опосредствуется их последовательностью. Стоит только на короткое время нарушиться перетеканию одного из форм капитала в другие, как в системе товарно-денежных отношений возникают разного рода кризисы, система теряет свою устойчивость, как бы «заболевает».

Аналогичную картину можно видеть в любой развитой системе. Так, содержание социальной формы движения должно быть понято как органическое единство таких внутренних, «текучих» форм этого содержания (одновременность которых опосредствуется их постоянным историческим взаимопереходом), как предметно-практическая деятельность, общественные отношения, общественное сознание. Такое же диалектическое единство сосуществования и взаимоперехода форм образует содержание живого организма, цивилизации, а также универсума в целом, с точки зрения его структурного сосуществования и взаимопревращения различных форм движения — физической, химической, биологи{226}ческой, социальной. Одним словом наличие подобных текучих форм является важнейшим внутренним свойством любой субстанциальной системы.

Тождество содержания и формы в развитой, «органической» системе носит диалектический характер. Поэтому даже самая адекватная, внутренняя форма одновременно и совпадает и не совпадает со своим содержанием, что и является внутренним импульсом дальнейшего развития системы.

Итак, исторические этапы формирования содержания оказываются одновременно логическими аспектами его внутреннего строения и познания. В историческом плане гегелевские «тезис», «антитезис» и «синтез» оказываются логическим описанием содержания: а) возникающего, б) становящегося, в) развитого. В логическом плане эта же триада оборачивается «снятой» историей любого данного содержания, выраженной в типологии взаимопроникающих друг в друга форм одного и того же самого содержания: формы структурной, формы функциональной и формы развития предмета.

Становление внутренней формы, равной содержанию, есть одновременно и эволюция внешней формы, у которой тоже есть своя типология. На первом из рассмотренных трех этапов содержание практически полностью равно форме старого содержания. Но сразу же, с начала отсчета времени истории становления вновь возникшего содержания, эта форма приобретает постепенно характер все большей и большей внешности, отдаленности.

На втором этапе, то есть этапе становления внутренней формы содержания, противопоставление внешних и внутренних форм растет. Предыдущая форма движения оказывается не только генетическим «предком», но и оборачивается внешним материалом, субстратом, придающим становящемуся содержанию внешнюю форму.

Внешняя форма для развитого содержания (третий этап) — это форма среды, точнее, форма внешнего противоречия системы с окружающей ее средой. Внешняя среда — это внешние условия бытия или небытия внутренней формы развитого содержания. Эти условия, постоянно переводясь во внутреннее состояние системы, в единстве с последним формируют внешний облик вещи. Поэтому минерал состава SiO₂ на земной поверхности{227} имеет знакомый нам всем гексагональный облик кварца, хрусталя, а на больших глубинах, где давление гораздо больше, чем на поверхности, этот же минерал приобретает внутренние строения и облик алмаза (минерал «стишовит»). Поэтому же человек, тысячелетиями развивающийся в географических условиях яркого тропического солнца, приобретает темный цвет кожи, а человек, столь же длительно развивающийся в условиях среднеазиатских степей и пустынь, — характерный разрез глаз.

К сказанному следует добавить, что в развитом содержании присутствует не только внешняя форма, определяемая средой. И два других, названных выше, типа внешней формы (форма «отдаленного родства» и форма «субстратной записи») в полной мере сохраняют свое значение и для развитого содержания.

Условие

Условие есть связующее звено между данной особенной системой и остальным окружающим ее миром. Условия могут быть необходимыми и случайными, внутренними и внешними. Внутренние условия всегда необходимы, внешние же могут быть как необходимыми, так и случайными. Необходимые условия — это условия, отвечающие природе данного особенного формообразования. Нельзя отрывать деятельность от ее условий и противопоставлять одно другому, как, например, это делают так называемая «теория среды» или «теория факторов», пытающиеся объяснить исторический процесс действием условий, оторванных от человеческой деятельности. Гегель писал: «Когда все условия имеются налицо, предмет должен стать действительным…»⁹⁷.

 

Закон

Закон как определенный аспект сущности демонстрирует нам то, что в смене любых явлений всегда присутствует некое внутреннее тождество, всеобщность. Гегель указывает, что первоначально рассудок в качестве такого тождества улавливает нечто{228}  абстрактно-тождественное, но затем разум, то есть диалектическое мышление осваивает эту устойчивость как конкретное, различенное в самом себе. Так, закон с необходимостью связывает преступление с наказанием, а закон движения планет — отношение времени их обращения с расстоянием друг от друга и от Солнца⁹⁸. Так, периодический закон Менделеева вскрывает существенную, внутреннюю связь между атомным весом (современные ученые конкретизируют атомный вес в понятии заряда) элемента и его химическими свойствами.

Итак, закон есть определенное отношение между вещами, явлениями или процессами, но он есть не любое отношение, а внутренняя связь, имеющая сущностный (а значит — внутренне противоречивый) характер. То, что открывает рассудок — известную правильность, последовательность явлений — следует называть еще не законом, а его преддверием, предпосылкой — закономерностью.

Целое и часть

Абстрактно-рассудочное понимание данных категорий видит в «целом» — некое тело, а в «части» — любую долю этого тела. Это - чисто количественное, объемное понимание, берущее за основание критерий: «Целое равно или есть сумма частей». Правда, уже на уровне такого формально-логического понимания выявляется тот эмпирический факт, что свойства целого принципиально отличаются от свойств его частей. Людвиг фон Берталанфи по этому поводу выразился так: аристотелевское положение «целое — больше суммы его частей» до сих пор остается выражением основной системной проблемы.  Здесь можно заметить определенный шаг от чисто количественного подхода в понимании соотношения целого и части к подходу качественному.  И тем не менее, перед нами остается то же самое абстрактно-рассудочное понимание соотношения целого и части, потому что сама констатация факта принципиального отличия свойств системы от свойств образовавших ее частей, именование этого факта термином «эмерджентность» без выяснения причинно-следственных сторон этого факта мало что дает исследователю.

{229}Под натиском других эмпирических фактов данный тип понимания может и далее модифицироваться, обращаясь к динамике, движению, но и в этом случае понимание взаимодействия фактов, частей не идет дальше рассмотрения его как устоявшегося взаимодействия фактов, частей и элементов. Целое остается совокупностью частей, части — составляющими элементами целого.

Такое понимание точно и адекватно воспроизводит поверхностный слой (слой непосредственного бытия), непосредственно данный созерцанию и представлению.

Поскольку же категории «часть и целое», как и ряд других категорий, входят в сферу категорий сущности, нас не может удовлетворить такой, чисто рассудочный, эмпирический подход. Содержательная логика есть диалектика, а диалектика— теория развития. Поэтому принцип развития постоянно должен присутствовать при рассмотрении любой категории (даже сферы непосредственного) как глубинное основание такого рассмотрения.

Принцип развития, прежде всего, высвечивает глубинное родство, единство происхождения кажущихся внешними друг другу логических форм, в том числе и категорий целого и части. Дело в том, что действительное целое — это не некая совокупность частей и не взаимодействие частей, а процесс порождения и созидания себя как целого, порождения всех форм своего существования и развития. Характеризуя целое как характеристику сферы сущности, Гегель отмечал: «Истинное есть целое, но целое есть только сущность, завершающаяся через свое развитие»⁹⁹.

Диалектика целого и частей заключается в следующем. «В истинном органическом целом только одна из частей, ее природа, как это ни парадоксально на первый взгляд, составляет сущность всех других частей, только она в своем развитии производит свои, но иные формы существования, имеет в них себя же, но в иной форме, приобретая в этом движении новое содержание и преобразуя его в свои новые качества. Образование целого — результат развития именно этой части»¹⁰⁰. Говоря о диалектическом противоречии, мы уже рассматривали пример с взаимоотношением производства, распределения и потребления. Производство является именно такой вот частью, равнозначной целому. Оно есть не рядовая, а субстанциальная часть, раздваивающаяся в процессе{230} развития на себя и на свое иное, на себя и на свою противоположность. В каждом цикле развития производство совершает переход к потреблению через распределение и обмен и т. д. Распределение, обмен и потребление являются для производства иными, но собственными формами движения, где его противоположностью является потребление. Производство в своем формообразовании конструирует целое, где оно есть одновременно и часть и целое.

Мысленно расширяя данную модель, мы видим, что весь мир человека — это все те формы, в каких проявляется его деятельность. Каждая из этих форм приобретает со временем свою самостоятельность (политика, этические и эстетические отношения, наука и т. д.), однако конструирующей субстанциальной частью, равной целому, в этой сложной, целостной системе остается сам человек, процесс его собственного производства самим себя. Там, где на поверхности явлений данное целое выступает как взаимоотношение вещей (что абсолютизируется так называемым фетишистским образом мышления), подлинная история проявляется как история взаимоотношения людей. Вот почему развитие человека не может произойти путем одного лишь совершенствования вещей: техники и технологии. «Целостность человека как человеческого рода в современных условиях может реализоваться только посредством универсального, целостного развития каждого индивида, как сотрудничество творческих индивидуальностей, для которых единственной конечной целью выступает или должно выступать как развитие самих себя, так и развитие каждого другого, развитие всех»¹⁰¹.

Внутреннее и внешнее

Достаточно большое внимание этим категориям было уже уделено при разговоре о содержании и форме. Но тогда они выступали в качестве вспомогательных категорий (субкатегорий). Настало время рассмотреть их специально как важную грань познания сущности.

По Гегелю, внутреннее есть оформленная сущность, а внешнее — способ ее бытия, проявление вовне. Таким образом, как и{231} в случае с другими категориями, наблюдается диалектический характер, постоянная взаимозависимость, взаимопереход категорий внутреннего и внешнего. «Отсюда внутреннее — есть способ взаимодействия частей некоторой системы, целостности, который обнаруживается в координации и субординации к внешнему»¹⁰². Внешнее, в таком случае, есть проявление, выражение внутреннего.

Рассматривая три этапа диалектики содержания и формы, мы сформулировали их как этапы возникновения, становления и развитого состояния некоего конкретного качества. При этом меняется соотношение и тех аспектов развивающихся объектов, которые мы называем внутренним и внешним.

Внутреннее и внешнее сначала должны быть рассмотрены абстрактно, как стороны, присущие каждому отдельно взятому явлению. Если речь вести о выделении человека из природы, то мы должны признать, что внутреннее и внешнее — это характеристики, присущие и тому и другому: и природе и человеку. Сначала человек как порождение природы, оказывается лишь одним из внешних ее проявлений. Затем, по мере формирования внутреннего содержания социальной формы движения, взаимодействие природы и человека становится сложнее и многограннее. Прежде всего, человек постоянно в процессе труда потребляет природные тела и явления, превращая их как внешне данный материал в свое внутреннее достояние. Но при этом важно подчеркнуть, что и в самой природе, именно в данном взаимодействии, проявляется ее внутреннее. Сначала непосредственно воспринимаемые предметы окружающей человека природы являются ему как внешние, но, заставляя их взаимодействовать между собой, человек выявляет внутреннее и самой природы и самого человека как продукта природы. Так, например, в природе нет в чистом виде химической формы движения, но в химических лабораториях, на своих фабриках и заводах, человек выделяет, как бы очищает эту (и другие) формы движения и познает ее внутренние, сущностные закономерности.

«Внутренние, сущностные силы человека и природы, становясь оформленной сущностью, т.е. обретая внешнее, становятся культурой»¹⁰³. «Очеловеченная природа вначале объективируется{232}  в виде орудий труда, в материи языка, а затем и в многочисленных предметах духовной культуры — искусства, литературы, архитектуры и пр. Сюда же можно отнести формы общественного сознания вообще, а также учреждения политической организации общества»¹⁰⁴. При этом «внутреннее богатство человеческих сущностных сил на определенном этапе развития истории противостоит ему как внешнее, как чуждая сила»¹⁰⁵. Через внешнее отношение к своему внутреннему, через обладание человек постепенно, преодолевая это отчуждение, овладевает этим богатством, как своим внутренним достоянием. «Богатый человек — это в то же время человек, нуждающийся во всей полноте человеческих проявлений жизни, человек, в котором его собственное осуществление выступает как внутренняя необходимость, как нужда»¹⁰⁶.

Таким образом, процесс превращения внешнего во внутреннее — это всякий раз длительный и противоречивый процесс, который не уничтожает диалектики внутреннего и внешнего, а переводит ее в более конкретный, гармоничный способ взаимодействия.

 

Действительность и возможность

Вспомним известное гегелевское выражение: «Все действительное разумно, все разумное действительно». Вспомним также различие трактовок его содержания. Поверхностная трактовка сводит суть фразы к оправданию всего существующего. Более же конкретный подход заключается в том, чтобы не отождествлять существование и действительность, объясняя разумность последней исторической необходимостью.

Однако истинное понимание категорий действительности и возможности, как это всегда бывает, находится в сфере синтеза этих двух трактовок указанных категорий.

«...Развитие — не привилегия мышления, а в первую очередь логика вещей. Всякий развивающийся предмет вначале выступает как голое бытие, простое наличие и является поэтому лишь гипотетическим, абстрактным и внешним; и только когда его сущность полностью открывает себя в существовании, он превращается из{233} вещи-в-себе в вещь-для-себя»¹⁰⁷. «Материальные тела, процессы и явления, будучи действительными, вместе с тем не всегда подлинны. Иными словами, их существование может и не соответствовать их родовой сущности»¹⁰⁸. Таким образом, действительность объективно различна. Первое ее проявление (и соответственно—понимание): действительность как материя, объективное бытие. В это понимание входит и случайное и необходимое. Второе проявление действительности можно охарактеризовать как осуществленность. Кстати, в английском языке эта диалектичность зафиксирована терминологически: геаlitу означает «действительность как бытие, материальный мир», actuality — «действительность, как осуществленность некоторой возможности»¹⁰⁹.

При обращении к принципу развития данное различие превращается в тождество противоположностей. «…То, что называют окружающей действительностью, есть действительность, взятая с внешней стороны. Однако процесс ее саморазвития и преображения человеческой деятельностью приводит к неуклонному проявлению в этой внешней действительности ее внутреннего содержания, смысла и сути. При этом внешняя действительность обогащается за счет своего внутреннего, становясь все более глубокой и существенной, а внутреннее объективируется, полагает себя вовне и, наконец, совпадет с внешним. Только тогда действительность из потенциальной превращается в подлинную, полноценную, конкретную»¹¹⁰.

Говоря о возможности, обычно выделяют два ее вида: абстрактная (формальная) возможность и возможность конкретная (реальная). Принцип развития и здесь все ставит на свои места. Взятый во всем объеме своего развития, любой предмет на одном этапе являет себя только как абстрактно возможный (так питекантропы и синантропы оказались только абстрактно возможным человеком, но не смогли стать таковым), на другом — принципиально осуществимым и, наконец, на третьем — действительным, находящимся в развитом состоянии.

Таким образом, «…внешняя действительность (т. е. материальный мир, бытие) складывается из нескольких ипостасей. К ним относятся, во-первых, явления формирующиеся, неразвитые и в этом смысле только возможные, или еще недействительные; {234} во-вторых, явления превратные, аномальные; и лишь в-третьих, явления действительные, т. е. сформировавшиеся, целостные, развитые, достигшие степени видо-родового тождества»¹¹¹.

 

Необходимость и случайность

Данная пара категорий непосредственно дополняет и развивает те аспекты определения сущности, которые вскрываются с помощью категорий «действительность и возможность». У Гегеля обе эти пары категорий анализируются в его логике совместно, переплетаясь и взаимообусловливая друг друга. Разделение их в нашем тексте тоже носит достаточно условный характер. Развести их друг от друга, рафинировать одну пару категорий от другой совершенно невозможно.

Уже первая попытка определить случайность демонстрирует вышесказанное: «Случайность есть вообще лишь нечто такое, что имеет основание своего бытия не в самом себе, а в другом. Это тот образ, в котором действительность первоначально предстает сознанию и который часто смешивают с самой действительностью». Это — Гегель, и дальше он замечает: «Случайность... есть действительное в значении чего-то лишь возможного»¹¹².

Вспомним, когда действительность выступает в значении чего-то лишь возможного? Тогда, когда она берется как бытие вообще, простое наличие, то есть когда развивающийся предмет находится еще на первых стадиях своего возникновения и становления, когда он еще лишь неоформленная сущность, вещь-в-себе, из которой неведомо что получится в дальнейшем.

Такая случайность носит внешний характер, основание ее — вне ее самой. И тем не менее уже и на этой стадии она не может быть чистой случайностью, ее противоположная категория «светится» в ней. Случайно ставшая на задние лапы обезьяна, взявшая в передние лапы палку или камень, имеет свое внешнее основание в общей закономерности развития форм движения материи, позволяющей делать вывод о том, что мыслящая материя возникает в процессе эволюции, по выражению Ф.Энгельса, «с железной необходимостью».

{235}Уже и на этом уровне случайное необходимо, а необходимое случайно, но здесь еще нет взаимопроникновения необходимости и случайности, эти формы даны рядом, как безразличные, разные.

Иную картину видим мы, когда действительность приобретает форму осуществленной возможности. Здесь функция основания переносится на внутреннюю, для развивающейся системы, необходимость. Отрегулированность взаимоперехода, взаимопревращения внутренних для содержания форм делает этот процесс необходимым подобно тому, как в средней полосе земного шара необходима смена дня ночью, а зимы — летом.

Таким образом, и в развитом состоянии диалектика (то есть взаимопереход, взаимопревращение) необходимости и случайности не исчезает. Она приобретает лишь иной характер. Прослеживая различные стадии развития необходимости, Гегель называет их относительной, реальной и абсолютной необходимостью. Но даже в самом развитом состоянии необходимость проявляет себя не иначе, как через случайность. Случайно, из какого материала и в какой местности будет построен спроектированный архитектором дом или изобретенный инженером двигатель. Случайно, какой человек осуществит данную идею, возглавит объединенные общим интересом массы и т. д.

Г.В.Плеханов для иллюстрации диалектики необходимости и случайности приводил образ соприкасающихся в одной точке двух окружностей. И пояснял: окружности — это две необходимости, точка их соприкосновения — случайность. То, что данная пчела, например, села на данный цветок и, взяв с него каплю нектара, опылила его, есть соприкосновение (точка) двух необходимостей: пчела питается соком цветов и делает из него мед, а данное растение опыляется насекомыми. Конечно, образ не безукоризнен (любое сравнение хромает), так как все же изрядно абсолютизирует необходимость, но для понимания диалектической неразрывности категорий необходимости и случайности (в развитой, отрегулированной системе взаимоотношений) может вполне быть полезен.

Но можно ли сказать, какая из этих категорий является основанием, а какая – обоснованным?

  И.Пригожин полагает, что выводы синергетики, науки о неустойчивых, неравновесных, самоорганизующихся системах, свиде{236}тельствуют о том, что акцент в отношении между необходимостью и случайностью должен быть перенесен на случайность: мир есть открытая, полная случайных, непредсказуемых этапов развития система. Такой вывод делается на основании того, что ход любого процесса содержит в себе множество так называемых точек бифуркации. Отсюда следует, что и весь мир буквально пересыщен этими точками бифуркации, и поскольку поведение систем, находящихся в этих неравновесных состояниях, предсказать невозможно, то предполагается, что и весь мир принципиально «бифуркационен», то есть непредсказуем.

Попробуем разобраться с этим весьма претенциозным поворотом мысли, исходя из предлагаемых самим И.Пригожиным смыслообразов. Моделью «бифуркационного» состояния системы является маятник, состоящий из стержня, груз на котором из нижней точки перенесен в верхнюю. Такое положение очень неустойчиво, и малейшего дуновения достаточно для того, чтобы маятник упал в ту или иную сторону, но вот откуда последует такое дуновение и куда упадет маятник, предсказать совершенно невозможно.

Однако следует ли спешить с выводами, абсолютизирующими ее величество случайность? В самой синергетике есть другое понятие: «аттрактор». Н.Н.Моисеев часто заменяет его равным по смыслу поня­тием «канал эволюции». Его моделью служит воронка, на краю которой лежит шарик. Попав в эту воронку, шарик по любой из траекторий и за любой период времени, но обязательно попадет на дно воронки. Объединив эти два понятия и соответствующие им модели, или смыслообразы, мы получим следующую картину. Шарик сначала находится в точке бифуркации, имея несколько равных возможностей попасть в сферу притяжения некоторого множества воронок-аттракторов. На этой стадии царит случайность. Но, попав в одну из этих воронок, шарик начинает неукоснительно подчиняться необходимости, то есть законам данной системы, элементом которой он стал.

Вывод здесь таков: как и в случае с соотношением содержания и формы, соотношение необходимости и случайности претерпевает изменения в процессе эволюции любой системы. Поэтому в определенных точках этого развития (особенно в начале возникновения{237} и становления системы) действительно преобладает элемент случайности, или иными словами, — основанием бытия вещи выступает случайность, а необходимость выступает в роли обоснованного. Однако в иных случаях, особенно в развитом состоянии системы, основанием начинает выступать необходимость.

 Сам И.Пригожин формально тоже не возражает против описанной выше последовательности смены состояний неопределенности и закономерного движения. В данном случае важно обратить внимание не столько на последовательность смены необходимости  случайностью и наоборот. Важно, что соотношение между ними в процессе эволюции любой системы претерпевает качественные изменения. Действительно, в определенных точках этого развития (особенно в начале возникновения и становления системы)  элемент случайности преобладает, или иными словами, - основанием бытия вещи выступает случайность, а необходимость выступает в роли обоснованного. Если подходить к предсказаниям и прогнозам серьезно, то ни одна цыганка, ни один астролог не способны предсказать действительную судьбу только что родившегося ребенка. Однако проходит время и в развитом состоянии системы основанием начинает выступать необходимость. Возмужавший человек, сумевший преодолеть трудности созревания и роста, вполне может взять в свои руки судьбу своего физического и духовного развития. Хотя, конечно, и в данном случае необходимость будет продолжать пробиваться через множество случайностей, но мы в праве говорить о предсказуемости поведения хорошо знакомого нам человека.

Главное, что хочется этим сказать, заключается в следующем: любой качественно новый способ бытия – первое химическое соединение, первый живой организм, первый мыслительный процесс и т.д. появляется случайно, однако путь к любому новому способу бытия всегда закономерен и необходим. Перечисленные и другие случайности возникают внутри исторически предшествующих им каналов эволюции, где происходит, можно сказать, «взращивание» необходимых для их появления предпосылок. Можно по-разному относиться к словам Ф.Энгельса о том, что после исчезновения жизни и мышления в одном месте Вселенной, они возникнут в другом месте и в другое время с железной необ{238}ходимостью. Но в принципе это - верные слова, ибо базируются на выстраданном философией выводе, устами Спинозы провозгласившей, что мышление, наряду с «протяженностью», является неотъемлемым свойством, атрибутом Субстанции. Иными словами, - тем, что из субстанции никогда не исчезает.

В развитие и дополнение обсуждаемой темы попробуем представить себе какую-либо точку бифуркации таким образом, чтобы она оказалась самодовлеющей, не входящей ни в один аттрактор. Наверняка у нас ничего из этого не получится. Ведь если мы попробуем применить предлагаемый выше опыт с «поставленным на попа» маятником в условиях невесомости, то он там будет попросту невозможен.  Аттрактор невесомости, или же напротив, - аттрактор гравитационного поля будет с необходимостью диктовать свои условия этому пресловутому маятнику. Или другой пример: человечество в своей истории совершало и будет совершать в чем-то совершенно непредсказуемые повороты и скачки, но главное при этом предсказать не представляет никакого труда: если человек как род «Homo sapiens» нарушит природный канал своей эволюции, он погибнет. Это действительно – железная необходимость, от какой люди никуда не смогут деться: ведь им необходимо дышать воздухом определенного состава, иметь доброкачественную пищу и источники энергии для своего производства. Данную необходимость Н.Н.Моисеев  сформулировал в виде так называемого экологического императива. Императив, железная необходимость! Нет, прав Эйнштейн: Бог в кости не играет!

Однако главное здесь не в относительности этих понятий. Любая хаотическая (неустойчивая, неорганизованная) система находится в лоне некоторой организованной системы – космоса. Селевые и лавовые потоки – в системе земной коры и планеты Земля, разбегающиеся галактики – в системе, о которой мы мало что можем сказать, но многие ученые предполагают, что этот взрыв тоже находится в некотором «канале эволюции», или аттракторе.

Вот в этом и заключается главное: как было сказано нами выше, любая точка бифуркации необходимо находится в определенном аттракторе. А главный аттрактор – это Универсум, Мир в целом. Мы ощущаем  присущий ему Логос, который выражается далеко не в одних лишь физических, но, прежде всего, – {239}в универсальных законах бытия и мышления. Все это говорит о том, что несмотря на то, что необходимость и случайность диалектически неразрывно связаны друг с другом, однако именно необходимость, а не случайность является основанием в этой «связке». 

 

Причина и следствие. Субстанция

«Под причинностью… понимается внутренняя, необходимая связь двух событий, отношение причинения, необходимого порождения одного другим. Действующая, порождающая, следовательно, активная сторона есть причина; определяемая, вызываемая и порождаемая есть следствие (или действие)»¹¹³.

Это, конечно, самое общее и предварительное понимание причинности. Дальнейшее же раскрытие причинно-следственных связей полностью зависит от того смысла, который в них вкладывается.

Метафизическое, то есть догматическое, понимание абсолютизирует различие причины и следствия (действия). Попытка свести все многообразие причинно-следственных связей к механической модели взаимодействия источника и результата движения приводит к так называемому механическому детерминизму, наиболее всего связанному с именем французского ученого-астронома Лапласа. Рациональным зерном даже этой, несовершенной формы детерминизма является само признание закономерной причинной обусловленности явлений (в противовес различным формам индетерминизма или же субъективистской трактовке категории причины). Но односторонность механического детерминизма заключается в том, что он не способен объяснить причинно-следственной взаимосвязи в сложных, развитых системах. Он может лишь в какой-то степени быть примененным к самым ранним стадиям возникновения вещи, когда внешняя причина, порождающая или уничтожающая вещь-зародыш, играет определенную роль в ее будущей судьбе.

Полной же формой реализации причинности, категорией, разрешающей противоречие между причиной и следствием, выступает{240} взаимодействие. Иными словами, причинность, понимаемая как «обусловливающая себя», это — взаимодействие. Так, например, спор метафизических материалистов и объективных идеалистов во многом обусловлен тем, что противоречивый цикл взаимодействия и взаимоперехода материального и идеального размыкается ими, а затем абсолютизируется одна из его сторон: либо «вещь — идея», либо «идея — вещь». Истина же здесь состоит именно во взаимодействии: понятие, выступая отражением вещи, явления, тут же становится и порождающей новую вещь формой, так как оно есть способ освоения мира. Любой общественно-полезный результат (следствие) трудовой деятельности необходимо выступает причиной дальнейшего развития трудового процесса.

Прямолинейное воздействие «причина — следствие» сменяется циклическим самопричинением, тем, что Спиноза в свое время назвал causa sui (причина самой себя), или субстанцией.

Субстанция есть «объективная реальность, рассматриваемая со стороны ее внутреннего единства, безотносительно ко всем тем бесконечно многообразным видоизменениям, в которых и через которые она в действительности существует; материя в аспекте единства всех форм ее движения, всех возникающих и исчезающих в этом движении различий и противоположностей»¹¹⁴.

«В широком философском смысле категория субстанции есть определение материи, если ее рассматривать не со стороны ее абсолютной, а со стороны относительной противоположности сознанию. Тем самым здесь фиксируется тот момент, что материя выступает не только как объект изучения, но и как его субъект, как мыслящая, познающая материя»¹¹⁵.

В широком понимании категории «субстанция» «…зафиксирован аспект единства мира — мира природы и мира познающего ее человека»¹¹⁶. В иной терминологии этот единый мир обозначается как Универсум.

Однако категория субстанции имеет и более узкое значение. Оно применяется для исследования каждой конкретной саморазвивающейся системы. Субстанция, в данном случае, понимается как внутреннее единство, реальная основа внутреннего взаимодействия элементов данной системы, как ее всеобщая сущность.

Эти два понимания категории субстанции не могут противопо{241} ставляться друг другу. Напротив, — они тесно взаимосвязаны, поскольку универсальные законы развития материи-субстанции проявляются не где-то в абстрактном пространстве-времени, а в каждом конкретном проявлении процесса развития. Так, К. Маркс, доведя идею причинения до идеи имманентной причиненности, исследует труд как субстанцию стоимости.

«Благодаря противоречию, заложенному в нем самом, труд становится «производящей субстанцией», а противоречие в лоне субстанции — действительным источником развития»¹¹⁷. «…Маркс установил, что двойственная природа товара проистекает из двойственного характера труда, производящего товар. Конкретный труд как полезная форма создает потребительную стоимость, абстрактный труд как затрата человеческой физической и умственной силы — стоимость товара. <...> Противоречие труда (субстанции) выявляет его как причину самого себя: чтобы стать меновой стоимостью, товар должен реализоваться как потребительная стоимость, а для этого он должен иметься в наличии как меновая стоимость. <...>

Благодаря противоречию субстанция становится действительной «порождающей» силой, внутри себя несущей источник своего движения»¹¹⁸.

Нахождение такой субстанции (это требование относится к любой отрасли теоретического знания) позволяет затем, путем последовательного прослеживания форм разрешений исходного противоречия, научно объяснить необходимость возникновения любых форм, производных от деятельности субстанции в развивающейся системе явлений.

Итак, завершая исследования различных граней, аспектов выявлений сущности, мы неизбежно приходим к понятию развивающейся целостности, а следовательно, — к необходимости рассмотрения комплекса категории соответствующей сферы бытия и познания.

 

{242} Категории сферы целостности

Всеобщее, особенное и единичное

Категории целостности обеспечивают нам целостность взгляда на любую материальную и духовную систему явлений, то есть дают возможность синтеза, единства блоков (сфер) категорий непосредственного и опосредствованного. Иными словами перед нами стоит задача — соединить единичное (сфера непосредственного бытия) с всеобщим (сфера сущности). Но каким образом можно это сделать (даже зная уже все предыдущие категории)? Ответ: через некое опосредствующее звено, то есть через особенное. В таком синтезе единичного и всеобщего через особенное и состоит общая схема логического действия.

Существует два понимания общего: традиционное, формально-логическое понимание общего как абстрактно-общего, то есть как сходства, одинаковости вещей и явлений и диалектическое понимание общего (всеобщего) как единства многообразного, осуществляемого посредством особенного.

«В отличие от традиционного понимания, всеобщее, по Гегелю, не есть «нечто общее, противостоящее единичному и особенному». Оно есть «такое всеобщее, которое в самом себе, в своем развитии содержит свое другое, то есть единичное и особенное». Как конкретная целостность моментов общего, особенного и единичного понятие, по Гегелю, есть такое простое, которое вместе с тем есть самое богатое внутри себя самого. Если абстрактное общее просто отрицает всякое особенное и тем самым опускается до уровня особенного, то конкретное всеобщее отрицает единичное и особенное, отделяет их от самого себя и различает их лишь для того, чтобы объединить»¹¹⁹.

Для примера, общее для всех людей в первом случае (в традиционном понимании) выглядит всего лишь характеристикой человека как биологического рода. Во втором случае — это человек, производящий орудия труда и вступающий в производственные отношения с другими людьми.

{243} Итак, всеобщее выступает — и в начальных стадиях, и в развитом состоянии предмета — не как «разлитая» по всем элементам системы схожесть, а как особенное, собирающее эти элементы в единую систему.

Вспомним противоречие, заключенное в изречении Анаксимандра. Это противоречие совершенно особенное: оно носит всеобщий характер, а все остальные противоречия как бы произрастают из него. Здесь доказательство то же самое, какое выдвигал Гегель, говоря, что общее в диалектическом понимании не есть абстракция, полученная путем отвлечения от особенностей единичностей той или иной системы. Диалектически всеобщее есть порождающее систему начало, так, например, общее всех геометрических фигур — это особенная (в силу ее генетически-исходного характера) фигура — треугольник.

При этом следует подчеркнуть, что истинность выдвигаемого нами утверждения обеспечивается практикой: во-первых, как мы видели, и мышление, и философствование начинается с исходного отношения: «Я — Мир», а во-вторых, с возникновением из мифологизированного сознания философии, человек, ставя перед собой проблему познания любой вещи такой, какова она сама по себе, опять же практически исходным вопросом ставит перед собой вопрос соотношения этой вещи и всех других окружающих ее вещей. Иными словами, человек с анаксимандровским реально-исходным противоречием на практике встречается двояким образом: «Я — Все», «Оно — Все».

Мы с самого начала рассматриваем систему социальных отношений как ведущую модель, которая и развивает, и помогает познавать систему категорий и законов диалектики. И не только потому, что социальная форма движения удобна для этой цели, поскольку она — самая близкая и понятная нам, людям, модель, а и потому, что это высшая форма движения материи, где — в этой особенной форме — в высшей степени и в чистом виде проявляются всеобщие, универсальные формы бытия и развития.

При этом «именно материально-производительная деятельность является реальным опосредствующим звеном между всеобщностью природы и единичностью индивида»¹²⁰.

{244} Особенное — труд — это всеобщее (субстанция) всей социальной формы движения материи. Однако в историческом плане опять-таки не производство вообще выступает в качестве всеобщего, а специфический, особенный способ производства.

Между историческими моментами всякого способа производства (производства вообще и потребления вообще) встает исторически конкретное распределение (сфера отношений собственности) как всеобще-особенный момент. «Каковы бы ни были общественные формы производства, рабочие и средства производства всегда остаются его факторами. Но, находясь в состоянии отделения друг от друга, и те и другие являются его факторами лишь в возможности. Для того чтобы вообще производить, они должны соединиться. Тот особый характер и способ, каким осуществляется это соединение, отличает различные экономические эпохи общественного строя»¹²¹.

Иными словами, «если это соединение происходит под контролем и в интересах феодала как собственника средств производства, тогда налицо феодальный способ производства; если же это соединение осуществляется в интересах капиталиста, тогда возникает капиталистический способ производства»¹²².

Таким образом, история (развитие вообще) и есть переход единичного через особенное во всеобщее. Задача же любой науки, ищущей основания периодизации истории своего предмета, состоит в том, чтобы отыскать среди эмпирически данных факторов такие вот особенные, опосредствующие звенья.

В заключение следует подчеркнуть объективный характер категории всеобщего (впрочем, это требование относится к любой категории), это не просто субъективное обобщение, сопровождаемое обозначением каким-либо одним словом группы схожих предметов и явлений, как, например, считали в свое время так называемые номиналисты и как считают представители современного позитивизма.

Отрицание

Существует два вида отрицания. Первый вид — это уничтожение, отбрасывание, прекращение существования, смерть. Второй{245} вид — это отрицание как момент развития и как момент связи этапов развития. Первый вид отрицания входит во второй как подчиненный момент.

Специально оговаривать объективную связь данных двух видов отрицания приходится потому, что долгое время предполагалось, что первое, обозначаемое как метафизическое, отрицание носит чисто субъективный характер. Оно есть, с этой точки зрения не более, чем произвольное мнение и потому бесплодно: «Отрицающий таким образом должен быть не в ладу с миром, должен ворчливо порицать все существующее и все свершившееся, все историческое развитие»¹²³.

Если взглянуть на эволюцию мира живых существ, биосферы, то в объективности «зряшного», абсолютного отрицания можно убедиться, обнаружив огромное количество тупиковых ветвей эволюции.

Да, разумеется, все такие эволюционные тупики не имеют для субстанции самодовлеющего значения и как бы «растворяются» в общем, закономерном ходе эволюции, но нужно помнить, во-первых, о их объективном характере, да и о том, во-вторых, что для всей диалектической истории развития человечества катастрофический исход не представляется в наше время невозможным.

И, тем не менее, в диалектической логике, поскольку она — логика процесса развития, отрицание включает в себя момент «снятия», то есть сохранения всего положительного, необходимого для существования и развития новых форм движения.

Вообще говоря, немецкое слово Aufheben — «снятие» до сих пор вызывает определенные споры. Так, М. К. Мамардашвили считает, что перевод известного выражения Канта с участием этого слова как «Снять знание, чтобы освободить место для веры», никуда не годится. Он полагает, что здесь у Канта употреблен другой смысл этого слова: «Приподнять, чтобы рассмотреть, т.е. выделить, поднести к глазам и посмотреть»¹²⁴. И далее Мамардашвили поясняет: «Нужно выделить знание в этом смысле слова и посмотреть на него, чтобы поместиться в мире, который описывается знанием, чтобы в этом мире было место и для меня с моим действием и моим мышлением. Вот задача Канта. Никакой другой формулировки, даже вообще философской задачи{246}  быть не может. Если не начинается с этого, то вообще нет никакой философии, Она все время новая, она каждый раз должна создаваться заново, в том числе и мы должны начать искать свое место в мире»¹²⁵.

Думается, что такой перевод слова Aufheben хорошо описывает и феномен перехода в высшее состояние, в высшую форму бытия. Такой переход и есть именно такое «приподнятие», позволяющее лучше рассмотреть, лучше понять явление, покинувшее свой предел. Вот почему в понимание категории «содержание» кроме совокупности всех частей, свойств и т. д. (обычное определение категории содержания в учебниках и энциклопедиях) необходимо должно входить и самоотрицание данного содержания. Так, например, человек, только тогда по-настоящему и может быть понят, когда он выводится за свои непосредственные пределы, в сферу трансцендентального и абсолютного. И даже содержание форм движения более низкого ранга может быть понято, если они рассматриваются со стороны высших по отношению к ним форм. Например, содержание биосферы становится ясным при рассмотрении ее в качестве порождающего начала для социальной формы движения и далее — ноосферы.

Отрицание в диалектике понимается как самоотрицание. Единичное, вызревающее в лоне некоторого всеобщего, способно стать внутренним отрицанием данной всеобщности.

Почему именно вот эта, данная единичная форма становится таким особым явлением, особенности которого в том, что оно, отрицая породившую его всеобщую связь, само вызревает в новое всеобщее, впоследствии вбирающее старое, породившее его всеобщее в свою сферу влияния, преобразующее его, превращающее в рядовой орган своего функционирования? Так, в недрах феодальных отношений вызревает буржуазный способ производства, а затем «обуржуазивает» всех лендлордов и крепостных крестьян, их принципы жизни и отношений. Так, труд как всего лишь особенная форма приобретения животным пищи и крова преобразует затем все животное в человеческое.

Итак, почему именно это явление в ряду единичных явлений, а не какое-то иное, побеждает в соревновании и становится новым системообразующим началом, новым всеобщим? Да потому,{247} что оно практически, реально решает внутреннее противоречие старой системы.

Может существовать два принципиально разных способа разрешения противоречия: разрешение его внутри старой системы и с выходом за ее пределы. Например, естественный отбор, осуществляющийся в биосфере, разрешает проблему приспособления организма или вида к изменяющимся условиям окружающей среды. Мы знаем разные способы таких приспособлений: мимикрия, массовое размножение (лягушки благодаря такому приспособлению существуют как род уже 200 млн. лет), анабиоз (зимняя спячка), приобретение рогового, хитинового покрытия, сезонная миграция птиц и т. д. Все названные и не названные примеры приспособления суть отрицания как переход от старого способа приспособления к новому.

Но вот появляется такое особенное разрешение указанного противоречия, которое меняет сам принцип взаимодействия живой системы и природной среды. Появление труда есть такое приспособление, какое отрицает само себя как приспособление, превращаясь в изменение самой природы, в приспособление к себе. Это происходит не сразу, сначала имеется лишь тенденция, но с развитием труда эта тенденция проявляется в полной мере. И так происходит при каждом революционном превращении единичного во всеобщее. Единичное зреет внутри общего, как его особенное, специфическое самоотрицание.

Отрицание в диалектическом процессе, таким образом, выступает своей противоположностью — полаганием, утверждением нового качества. «Только рассматриваемые с позиции развития положительное и отрицательное обретают устойчивость: та сторона, которая направлена на разрушение данного отношения, устремлена в будущее, доминирует и господствует, и есть отрицательное. То, что стремится к удержанию и сохранению прежнего отношения, есть положительное»¹²⁶. Но разрешение исходного противоречия, через возникновение нового качества, приводит к превращению отрицания в полагание, то есть отрицательного — в положительное.

Связь отрицания и противоречия, однако, сложнее, Дело в том, что развертывание отрицательности доходит в процессе раз{248}вития до отрицательного отношения ее к самой себе, и любой цикл развития завершается через двойное отрицание, составляющее суть закона отрицания отрицания, к раскрытию содержания которого мы обратимся несколько позже.

В заключение темы, несколько слов о мало известном широкому читателю философской литературы третьем типе связи нового и старого, то есть третьем типе отрицания — полифонировании¹²⁷. В качестве примера такого типа отрицания может служить вхождение гениальных художественных произведений давно прошедших эпох в состав более поздних, в том числе и современной духовной культуры. Снятие — это перенос старого в новое в преобразованном и подчиненном (новой, более высокой и развитой системе) виде. Полифонирование — это равноправное сосуществование старого и нового, их гармоничное и плодотворное взаимодействие. «…Здесь отрицается лишь предел возможностей развития. Современникам казалось, что нельзя уже создать нечто более совершенное, чем «Энеида», но вот Данте создает свое бессмертное произведение, и на небосклоне духовной культуры загорается новая звезда первой величины. В этих случаях отношение между новым и старым есть полифонирование, т. е. взаимоутверждение, в котором если и можно обнаружить элемент снятия, то он играет очень и очень подчиненную роль»¹²⁸.

Развитие

Развитие — это философское понятие, призванное характеризовать наиболее богатое понимание неотъемлемого способа существования субстанции. Именно поэтому эта категория и завершает собой систему категорий содержательной логики. Категории «движение» и «становление», впрочем, как и все «обслуживающие» их категории, включаются в категорию «развитие» как «снятые» моменты. Погружаясь в категорию развития, мы последовательно переходим от понимания изменения вообще (движение) через отражение факта вечного обновления, формообразования материи (становление) к внутренней логике порождения Универсумом, Субстанцией своих собственных формообразований,{249} включая логику субъектного бытия в мире, логику творчества общественно-исторического субъекта ¹²⁹.

Возникновение субъекта есть одновременно и акт развития субстанции, есть процесс развития и субстанциального и субъектного содержания. «Делая всеобщим определением своей предметной деятельности универсально-всеобщие определения, атрибуты субстанции, субъект наследует и атрибут креации, порождения нового»¹³⁰.

Автор приведенного высказывания — А.А.Хамидов различает принцип развития, теорию развития и категорию развития, считая, что последняя должна быть построена из своих собственных субкатегорий. Последними для нее (так же, как и для абстрактных ее проявлений категорий движения и становления) являются категории пространства и времени. Именно происходящее в культурно-историческом контексте изменение понимания содержания категорий пространства и времени конкретизирует и наполняет категорию «развитие»¹³¹ _.

Каждой форме движения (а значит и становления и развития) материи присущи свои пространственно-временные характеристики. «Пространство выражает экстенсивный, а время — интенсивный аспект процесса развития». Причем, «…чем выше уровень развития, тем менее значим пространственный фактор, тем существеннее становится время». Таким образом, когда «…мы вступаем в область человеческой истории, то мы вступаем преимущественно в сферу бытия времени»¹³². Как сказал Маркс: «Время есть пространство человеческого развития»¹³³.

Человеческие пространство и время не есть лишь физико-астрономические характеристики данных категорий, у них иное — культурно-историческое измерение. Поэтому культурно-историческое пространство и время (прежде всего — время) суть пространство и время саморазвития субъектов посредством созидания форм предметной действительности культуры (креативное время)¹³⁴.

Объективными формами направленности процесса развития являются прогресс и регресс. С содержательной стороны, прогресс выражает креативную (творческую) тенденцию процесса развития, а регресс — деструктивную.

Возможен ли универсальный критерий прогресса и регресса? Положительный ответ на этот вопрос, по мнению А.А.Хамидова,{250}  возможен: универсальный критерий это — развитие субстанции в направлении возникновения субъекта и становление субъекта из освоения им субстанции¹³⁵. Иными словами, если линия развития форм движения материи ведет к возникновению субъекта, то эта линия прогрессивна. С другой стороны, прогресс деятельности любого субъекта (и человечества как совокупного субъекта) есть освоение универсальных характеристик материи-субстанции и превращение их в свои собственные, формотворящие, творческие силы.

Роль и «удельный вес» прогресса и регресса по-разному освещается в философской, художественной и религиозной литературе. Существуют и оптимистические и пессимистические концепции. По-видимому, диалектика прогрессивного и регрессивного, если брать Универсум в целом, совершается в рамках кругооборотов. Однако это принципиально незамкнутые, спиралевидные круговороты¹³⁶. Впрочем, к этой теме мы еще вернемся в конце нашей работы.

Считая изложенную выше позицию интересной и продуктивной, добавим к ней, однако, несколько соображений по поводу критерия развития. Во-первых, следует согласиться с тем, что целый ряд распространенных в философской литературе критериев носит второстепенный, или даже — некорректный характер. Сюда относится определение процесса развития как качественное изменение, необратимый процесс, рост организованности систем, движение от простого к сложному, восхождение от низшего к высшему¹³⁷. Необходимо пользоваться иным, не атрибутивным и не формально-логическим, а субстанциональным определением, которое можно было бы кратко определить как «развертывание сути дела»¹³⁸. «Стало быть, развитие есть производство, порождение предметом своих собственных состояний, есть самопорождение или, выражаясь словами Гегеля, самоосуществление предмета»¹³⁹. Развитие, таким образом, выступает как развертывание, осуществление сущности предмета. В этом смысле прав Гегель: начало процесса развития тождественно с его конечной целью. Просто начало — это неразвернутая, неразвитая, а итог развития — развернутая и развитая сущность любой развивающейся системы. При этом, разумеется, процесс развития есть разрешение{251} заложенного в начале системы противоречия, для чего необходима целая совокупность определенных условий. Бутончик розочки, при наличии благоприятных для его развития условий, может превратиться в благоуханный и прекрасный цветок, а если таких условий не будет, может засохнуть или замерзнуть.

В отношении бытия в целом мы постоянно подчеркиваем в своей книге, что сущностью его развития является противоречие между материальным и идеальным. Материальное отражает в себе идеальное, а идеальное - материальное. И любой "сбой", неточность в этом отражении ведет к поиску более идеального их единства. И это приводит к тому, что мир находится в постоянном развитии, обеспечивающем его целостность, субстанциальность.

Поскольку же объективная диалектика есть процесс самоорганизации, самотворения Универсума, то и субъективная диалектика, диалектика как теория развития есть логика творчества. Она, во-первых, обучает людей методу исследования развивающихся систем, и во-вторых, — тому, как и в каком направлении людям следует развиваться самим.

Теперь, только после знакомства с категорией «развитие», мы можем рассмотреть некоторые важные моменты основных законов диалектики как законов развития различных сфер деятельности и познания.

 

Несколько слов об основных законах диалектики
как законах развития и законах познания

Закон взаимоперехода количественных и качественных изменений

Итак, после знакомства с содержанием категорий диалектики, мы можем теперь (зная, что такое развитие) рассмотреть их в интегрированном виде как ансамбли целостно связанных категорий. И это не будет возвратом к анализу сфер категорий как{252} различных уровней отражения универсальных характеристик объективной реальности в практической и теоретической деятельности человека. Сейчас наша задача иная: рассмотреть законы диалектики как мировоззренческо-методологические законы развития нашего мышления и деятельности. Так, например, при рассмотрении закона взаимоперехода количественных и качественных изменений мы больше не будем вновь говорить о том, что накопление количественных изменений приводит к скачку, влекущему за собой изменение качества системы и т. д. Основное внимание будет обращено на другое ­— на то, каковы основные условия соблюдения в нашем мышлении правильности отражения диалектики категорий сферы непосредственного — качества, количества, меры, становления и соответственно — каковы здесь возможны основные ошибки метафизического характера.

Относительная простота (абстрактность, бедность) категорий сферы непосредственных отношений отнюдь не означает простоты их освоения людьми. Как раз напротив, — вся история науки и политики насыщена случаями неадекватного понимания соотношений количества, качества и меры, что приводило к серьезным затруднениям и ошибкам. Оказывается, очень сложно избежать абсолютизации одной из этих категорий.

Так, уже классическими стали некоторые из страдающих такой односторонностью методологических концепций в естествознании. К ним относятся, например, катастрофизм, униформизм и преформизм.

С точки зрения катастрофизма, старое качество уничтожается, а новое — привносится мощными внешними силами (потопы, катаклизмы, катастрофы, вмешательство сверхъестественных сил и т. д.).

Суть униформизма такова: существуют некие вечные, неизменные законы протекания физических (в смысле — досоциальных) процессов, все изменения происходят «по типам», чисто постепенно, эволюционно, не изменяя качества данной системы, в лоне которой эти изменения происходят. Отсюда принцип актуализма: в настоящем состоянии мы можем найти те же монотонно по роду и силе действующие силы и, соответственно, — те же следствия, что и в глубокой древности. Концепция униформизма {253} основана на своеобразной вере в постулируемый ею порядок: «Расположение морей, материков и островов, равно как и климаты, изменялись; подобным образом изменялись и виды животного и растительного царств; но все это преобразование совершалось по типам, аналогичным с типами существовавших растений и животных так, что повсюду указывает на совершенную гармонию плана и единство цели»¹⁴⁰.

Преформизм как методологический принцип основан на том убеждении, что развитие есть не более чем количественный рост предзаложенного в начале любого процесса качества. В крайнем своем проявлении преформизм сводится к тому, что все возможные исторические формообразования уже содержатся в исходных, «впервые созданных» монадах, идеях и т. д.

Как можно видеть, во всех этих позициях нарушается соотношение категорий, на первое место выпячивается либо категория качества, либо — количества. Категория меры в этих случаях явно недооценивается, либо же понимается односторонне, как неизменная «униформа».

В области политической деятельности указанная односторонность характерна, с одной стороны, для так называемого реформизма, суть намерений которого — «наведения глянца» на исторически неразумный, а значит, — недействительный принцип общественного бытия, и анархизма, революционного левачества, с другой.

Вообще говоря, часто встречающееся выражение: «Количество переходит в качество» (или наоборот) несет на себе тоже отпечаток такой абсолютизации, На самом же деле «не следует представлять себе дело так, будто количество перестает быть количеством и становится качеством, а последнее в свою очередь, наоборот, становится количеством. Радикальное изменение — скачок — затрагивает все три уровня предмета: его качественную, количественную и мерную определенности. В новом предмете новыми являются и качество, и количество, и мера… …Стало быть, если говорить строго, то не количество переходит в качество, а количественные изменения переходят в изменения качественные и наоборот: если качество изменилось, то изменилось и количество, следовательно, качественные изменения влекут за собой количественные»¹⁴¹.

{254}Примитивное понимание «перехода количества в качество» выражалось, в частности, в том понимании диалектики производительных сил и производственных отношений, когда считалось, что рост производительных сил автоматически должен вызывать изменение качества производственных отношений. Такое понимание находилось в основании валового планирования в советской экономике производства «от достигнутого».

Главное великое открытие, какое зафиксировано в рассмотренном выше законе развития — это то, что новое качество способно рождаться из старого. Этого долго не могли понять самые выдающиеся умы, подобно Анаксагору полагавшие, что различие качеств — это результат чисто количественного, случайного сочетания атомов, гомеомерий, свойств и т. д.

Качественный, количественный и мерный анализы, основанные на указанных категориях, лежат в основе системно-структурного анализа.

 

Закон единства и борьбы противоположностей

Если предыдущий закон отвечает на вопрос, как происходит развитие (то есть на его основе, с его помощью исследуется, что непосредственно происходит при переходе от одной меры к иной), то закон единства и борьбы противоположностей — это закон, вскрывающий сущностную сторону развития, источник, причину развития. Следовательно, он отвечает на вопрос, почему происходит развитие.

Не одно лишь понятие противоречия, а только вся совокупность обозначенных в блоке (сфере) категорий (опосредствованных, сущностных отношений) дает систематическое понимание этого закона. Мы не просто фиксируем тот факт, что сущность противоречива. Во-первых, мы вскрываем противоречивость всех категорий сферы сущности, их противоречивое отношение с категориями сферы бытия, показываем, что познание должно постоянно решать это противоречие перехода от сущности к бытию и обратно. Во-вторых, мы показываем, что противоречие для своего разрешения находит вполне определенные формы такого решения и только тогда возникает необходимое содержание; поиски{255} этой формы, реализация этой необходимости обязательно осуществляется через массу случайностей; противоречие как причина явления, разрешаясь, порождает следствие (действие); при этом исследование серии противоречий заставляет нас найти единственное, исходное, внутреннее противоречие, которое есть субстанция, самопричина всей системы явлений.

Было бы грубой ошибкой принять проявление противоположностей (фиксирование полярности, двойственности: верх — низ, правое — левое, бедность — богатство и т. д.) за суть дела. Это не диалектические противоречия, а так называемый поляризм (концепция полярности). Это вариант вульгаризации диалектики. Для того чтобы заметить полярные отношения в действительности, вовсе не нужна диалектика, для этого с успехом можно пользоваться обыкновенным рассудком.

Диалектическая логика в качестве первой «половины дела» предполагает нахождение внутреннего, исходного противоречия системы явлений, сведение к нему мира непосредственно данных явлений. Вторая половина дела — это выведение всех являющихся нам в опыте противоположностей как закономерного порождения данного внутреннего исторически и логически исходного противоречия.

Следовательно, рассматриваемый закон диалектики обязательно предполагает различие противоречий внутренних и противоречий внешних. Эти два типа противоречий не чужды друг другу, они взаимосвязаны между собой таким образом, что последние являются производными от первых.

Так, например, К. Маркс гордился тем, что открыл внутреннюю двойственность человеческого труда, который состоит из труда конкретного и труда абстрактного. Первый производит потребительную стоимость, второй выступает как затрата общественно необходимого труда — стоимость. И вот из этой диалектики Маркс выводит затем все внешние противоречия капиталистического способа производства. Так, по-видимому, должны поступать все отрасли теоретического знания.

Внутренние противоположности постигаются, таким образом, внутри некоторого их единства, диалектического тождества. Вот почему мы говорим о единстве, а не только о борьбе противопо{256}ложностей. Единство противоположностей определяет единство предмета, его целостность, а борьба — его внутреннее беспокойство, развитие.

Важно лишний раз подчеркнуть, что диалектический подход — это сугубо объективный подход: в изложении не должно быть места «специфике», привнесенному в предмет субъективистскому отношению к этому предмету. Мы как бы прислушиваемся к собственному монологу предмета, прослеживаем собственную логику предмета как логику его саморазвертывания, самодвижения. Это делается путем нахождения последовательного ряда реальных разрешений исходного, внутреннего противоречия (пример: появление денег как исторической формы разрешения противоречия товарных отношений).

То, что в законе взаимоперехода количественных и качественных изменений рассматривается как последовательная серия скачков, то же самое в законе единства и борьбы противоположностей рассматривается уже более конкретно — как серия разрешений исходного противоречия (а не просто накопления количественных изменений). Иными словами, перед нами тот же самый процесс развития, но понятый уже глубже, в его существенности. Отсюда диалектическая логика, поскольку она есть логика разрешения противоречия, есть логика истины-процесса.

 

 

 

Закон отрицания отрицания

Это самый сложный, конкретный закон, вбирающий в себя, как моменты, оба предыдущих закона. «Охватывая в целом специфику процесса развития, закон отрицания отрицания определеннее проявляется там, где сама эта специфика достаточно развита. Естественно, что свое наиболее полное выражение он находит на ступени высшей формы развития — в историческом процессе человеческой предметно-преобразующей деятельности, поднимающейся до уровня сознательно-свободного творчества»¹⁴².

Закон отрицания отрицания отчетливо передает живой ритм человеческой деятельности: вечное движение между опредмечиванием и распредмечиванием. Человек постоянно объективирует{257} свои сущностные силы (отрицание), а затем, снимая объективизацию, возвращается к себе как к субъекту деятельности (отрицание отрицания). Но это — не круг, а спираль, так как каждое из таких отрицаний порождает все новые и новые способности и потребности¹⁴³. «Можно сказать, что закон отрицания — наиболее историчный из всех законов диалектики»¹⁴⁴. Он, вскрывая тенденцию развития той или иной системы, отвечает на вопрос о направленности процесса развития.

Классической иллюстрацией действия данного закона является разделение первобытного труда человека на умственный и физический труд (первое отрицание), а затем, как второе отрицание, -  соединение этих не способных существовать друг без друга форм труда в современном развитом производстве.

В действии закона отрицания отрицания мы видим присутствие и процесса смены мер, появления нового качества, и действие внутреннего противоречия. Но почему «отрицание отрицания», почему именно два отрицания? В некоторых учебных пособиях по философии, правда, это ограничение двумя отрицаниями отбрасывается как мистическое и утверждается на примерах стадий развития зерна, бабочек и т. д., что отрицаний может быть три, четыре, семь, — сколько угодно. Такое вульгарное толкование закона отрицания отрицания уничтожает весь смысл этого закона.

Гегелевская троичность (тезис — антитезис — синтез) объясняется вполне рационально, но при условии опоры на два предыдущих закона, прежде всего, — на закон единства и борьбы противоположностей. Если первое отрицание — это снятие первоначальной целостности, непосредственности предмета в результате проявление присущего ему внутреннего противоречия, более того — обострение его, то второе отрицание есть разрешение этого внутреннего противоречия, восстановленное единство противоположностей, положительный результат противоречия. Таким образом, тройственный ритм развития есть логическое отражение цикла развития: «Исходное единое — разнообразие многих, доведенное до резкого противоречия — возврат в единое»¹⁴⁵. Завершение цикла имеет не форму круга, а форму спирали, так возвращение в единство фактически есть возвращение к нему на новой, обогащенной основе.

{258}Какой бы пример мы ни взяли: с рассмотренным ли выше развитием человеческого труда, происходящим через разделение форм труда, а затем — через соединение умственного и физического труда, с развитием ли форм собственности, с развитием ли логики человеческого мышления (рассудок, скепсис, разум) и т. д. — везде мы видим, что цикл развития завершается именно двумя диалектически противоположными по смыслу отрицаниями. При этом завершение цикла есть завершение развития данного предмета, далее развитие уже происходит путем прехождения меры старого предмета, через возникновение принципиально иного качества, новой системы, которая будет развиваться через свои два отрицания, через свой троичный цикл.

«Если закон единства и борьбы противоположностей указывает на источник развития, а закон перехода количественных изменений в качественные и обратно — на один из аспектов (характер стадий, этапов) возникновения нового в ходе развития, то закон отрицания отрицания охватывает целостную форму и внутреннюю структуру процесса развития во взаимосвязи его основных фаз, единый механизм его восхождения через разрешение противоречий в синтезе»¹⁴⁶.

«Ни закон перехода количественных изменений в качественные и обратно, ни закон единства и борьбы противоположностей не дают общей, синтетической картины развития… Применение закона отрицания отрицания позволяет охватить и понять процесс развития в его полноте и конкретной целостности»¹⁴⁷ .

Эти два высказывания, столь высоко оценивающие роль закона отрицания отрицания, принадлежат к тем философским работам, которые в 60-е — 80-е годы серьезно развивали классическое направление философии.

Но так было не всегда. Во времена сталинского тоталитаризма закон отрицания отрицания был вообще предан забвению. И это не случайно. Во-первых, это закон о связи в развитии, закон, постоянно подчеркивающий преемственность в развитии и осуждающий недиалектическое отрицание всего «не нашего». Во-вторых же, и это главное, по богатству своего содержания, по охвату существенных сторон процесса развития закон отрицания отрицания есть квинтэссенция диалектического метода в целом. И наобо{259}рот, — без него диалектический метод теряет свое основное содержание, И вот, поскольку диалектический метод есть метод мышления и действия творческой личности, а творческие личности тиранам — помеха, постольку и была проведена эта бессовестная операция выхолащивания диалектики.

Из сказанного следует, что никакого развития творчески мыслящей и действующей личности невозможно без освоения людьми диалектики как логики и теории познания.

                                                                                               *

                                                                                          *        *

Широко распространенное в современной методологической литературе понятие «система» и связанные с ним методы, именуемые как «системный принцип», «системный подход», «системный анализ», невозможно рассматривать вне изучения и освоения диалектического метода познания. Поэтому в известных философских энциклопедических словарях сначала дается определение системы как совокупности элементов, находящихся в отношениях и связях друг с другом, что образует определенную целостность, единство. Затем перечисляются важнейшие характеристики системы и соответственно — системные принципы познания: целостность, зависимость каждого элемента, свойства и отношения системы от их места и функции внутри этого целого, структурность, обусловленность поведения системы ее внутренними свойствами и воздействием окружающей среды, иерархичностью и т.д. В заключение дается определенная типология систем: материальные и абстрактные, статичные и динамичные, однозначно детерминированные и стохастические, закрытые и открытые и т. д.¹⁴⁸

Нами в данной книге дается историческое и логическое развертывание понятия системы и системного подхода к изучению действительности. «Истинное есть целое, — говорил Гегель в «Феноменологии духа», — но целое есть только сущность, завершающаяся через свое развитие». В основу системного подхода не может быть взята так называемая ОТС — общая теория систем, основанная на абстрактно-общих, инвариантных характеристиках любой системы. В основу должна быть положена КОТС — конкретно-{260}общая теория систем, рассматривающая все развивающееся Бытие как систему. Начало такому системному подходу заложил Фалес Милетский, открывший метод восхождения от чувственно-конкретного многообразия к исходной абстракции. От античных мыслителей пошла и стала впоследствии развиваться традиция диалектического совпадения форм и законов движения и развития научной мысли с формами и законами движения и развития предмета, иными словами, — традиция совпадения логики познания с диалектикой (логосом) вещей.

Все, что мы рассматривали выше, и есть система форм познания, отражающая как мир в целом, так и каждую отдельно взятую саморазвивающуюся систему. Поэтому диалектика есть подлинно всеобщая теория систем, а все многочисленные структурные, функциональные или структурно-функциональные анализы, все формальные системные анализы суть моменты диалектического метода, ибо и структура и функция любой системы — это продукт ее исторического развития.

Чтобы окончательно обосновать последний тезис, мы от диалектики как теории познания и гносеологической логики должны теперь перейти к диалектике Объективной и Бесконечной. Это и есть Метафизика в хорошем смысле этого слова. В разделе «Социальная философия» нам важно показать, что диалектика — это, конечно, метод, но отнюдь не только метод. Понимание диалектики всего лишь как метода познания необходимо приводит к дальнейшему выводу о том, что никакой объективной диалектики не существует.

Через призму социальной формы движения (как самой развитой из известных нам форм движения) в конечном итоге мы будем стремиться выходить на проблемы абсолютно универсальные.