оба эти момента не составляют того, что В. Татаркевич называет «собственно счастьем»? Ведь только благодаря осознанию того, что прожитая жизнь была насыщена причастностью к высшим и подлинным цен­ностям, исполнена глубокого смысла,— только благо­даря такому осознанию человек может с достоинством сказать себе: да, я прожил счастливую жизнь. Не каждый человек – публично или наедине с собой -  способен произнести такие слова.

А что касается счастья-везения, удачи, подарка судьбы? Должны ли мы его оставить в стороне или и оно диалектически взаимосвязано с тремя уже назван­ными аспектами счастья? Да, конечно же: человека, обладающего высшими и подлинными благами, вполне можно назвать везучим, ведь жизнь его сложилась так,

{390}что обстоятельства благоприятствовали или, по крайней мере, не препятствовали достижению им своего счастья.

Итак, все четыре значения счастья оказываются не просто внешне дополняющими друг друга (а тем более — друг друга исключающими). Их единство глубоко диалектично. Диалектичность эта, в частности, заключается в том, что такое единство может осуществиться, а может и не осуществиться: при одних обстоятельствах эти значения могут составить единое целое, при других же — «рассыпаться» на части. И мы уже можем с достаточной уверенностью сказать: первое состояние — признак подлинного, истинного счастья; второе — признак явного неблагополучия в этом вопросе, свидетельство мнимости, или, по крайней мере, неполноты человеческого счастья.

Главным — центральным, «коронным» значением счастья, синтезирующим, объединяющим остальные три, ока­зывается обладание высшими и подлинными благами.

В чем же состоит подлинное благо? Историческая практика человечества дает нам вполне определенный ответ: высшее благо — это быть свободной, творческой и гуманной личностью. Точнее, не только быть, но и постоянно формировать себя как такую личность, ибо этот процесс становления может продолжаться до самого последнего мгновения жизни. Гениальность Л. Н. Толстого в его «Смерти Ивана Ильича» заключается и в том, что герой повести уми­рает морально успокоенным и почти счастливым. Пото­му что понял простую истину: счастье (то есть облада­ние подлинными, высшими ценностями) заключается в том, чтобы быть человеком, а это, прежде всего, зна­чит — деятельно любить других людей.

Итак, все четыре понимания счастья объединяются в следующей формуле: когда человек чувствует, что он является обла­дателем высших и подлинных ценностей (а в своем выс­шем проявлении это означает — быть развитой личностью), он способен и радоваться своему состоянию, и быть благо­дарным судьбе, и оценивать свою жизнь как прожитую счастливо.

С историческим развитием человека, его потребнос­тей и объективных условий для их осуществления с необходимостью разви­вается и само содержание человеческого счастья и его

{391}понимание. При этом на пути восхождения от абстрактного его понимания к конкретному исторически более ранние содержания (виды) счастья не отбрасываются как нечто устаревшее и негодное, а сохраняются в преобразованном виде как подчиненные моменты более зрелого содержания. Это положение касается и различных субъективных и объек­тивных моментов, форм выражения (и соответственно — понимания) счастья. Они также оказываются диалекти­чески едиными, сохраняющимися в составе конкретного целого в виде отдельных сторон, аспектов проявления сущности человеческого счастья.

Итак, счастье носит исторический характер. Но, уточним,  - счастье носит конкретно-исторический характер, поэтому в процессе  развития не должна исчезать сущность развивающегося счастья.  

Сказанное относится как к обществу, так и к каждому отдельному человеку. Кто из нас не помнит, как, взрослея, мы пересматривали и на­ше понимание счастья. В детстве мы могли быть счаст­ливы от подаренной яркой игрушки, затем — от пойманной на удочку рыбки, от выигранного во дво­ре футбольного матча, от пятерки в школе, — да ма­ло ли причин, вызывающих в то время восторженное ощущение счастья! Позже появилось счастье общения с друзьями, счастье любви, вспыхнувшего интереса к тому или иному роду человеческой деятельности. В процессе деятельности, в процессе потребления материальной и духовной «пищи» каждый подрастающий человек фор­мирует свои потребности и способности, то есть форми­рует себя как личность, находя в этом высшее счастье.

Очень часто этот процесс исторического развития по­нимания и ощущения счастья протекает стихийно, и по­рой бывает, к сожалению, что иной человек так и оста­навливается где-нибудь на полпути, всю жизнь находя главную, а то и единственную радость в обладании яр­кой дорогой вещью, в рыбной ловле или футбольном «боленье».

Счастье каждого человека должно формироваться систематически, умело и целенаправленно. То, что счастью можно и нужно учить,— великое открытие еще античных философов. Будем же им за это благодар­ны. Однако не надо забывать и о том, что

{392}необходимо реально создавать объективные условия для то­го, чтобы в идеале такую «школу» счастья могли пройти все без исключения люди.

Что, в принципе, необходимо для того, чтобы сделать человека счастливым? Нужно создать объективные условия для счастья и научить человека быть счастли­вым.

Нужен, следовательно, еще и учитель, воспитатель счастливого человека, а таковым может быть и жизнь, и сам человек.

Ни в коем случае нельзя понимать внешнее окружение человека и самого человека, живущего в этом окружении, как нечто изолированное друг от друга , абсолютно самостоятельное и лишь простран­ственно, механически «вложенное» одно в другое. Американский ученый Г. Саймон, например, рассуждает таким образом. Рассмотрим, говорит он, путь движения муравья на какой-нибудь по­верхности, и мы увидим прямую зависимость: чем более неровная поверхность, тем более сложна и запутана траектория движения насекомого. Муравей остается тем же, с теми же однозначными реакциями на возникающие перед ним препятствия, меняется лишь окружающая среда. А дальше Саймон рассуждает так: сам по себе, рассмотренный изолированно от среды своего сущест­вования, человек так же прост, как муравей. Точно так же он обладает определенным набором приспособительных реакций на внешние раздражения. Просто все дело в том, что гораздо более сложна внешняя среда, в кото­рой живет и действует человек. А отсюда — гораздо (но только количественно) сложнее и «траектория» движе­ния, поведения человека по сравнению с муравьем¹⁰⁹.

Подобная методология, конечно же, не может по­мочь в решении нашей проблемы. Наоборот, она лишь всячески дезориентирует на этом пути. Если все зави­сит только от окружающей среды, то счастье человека есть всегда неуправляемая случайность, подарок или наказание судьбы: один человек  попадает в благоприят­ную среду, другой — в неблагоприятную.

Понятия «человек» и «мир человека» диалектически едины, то есть отображаемые ими феномены суть нерасторжимые элементы целостной системы. Человек таков, каков его мир, и наоборот.  Это единое целое.

{393}Создавая себя, то есть свой внутренний и внешний мир, человек как бы окутывается своеобразными  защитными оболочками. В общем, они известны всем: здоровье организма, равновесие психики, надежность семьи, обширность круга верных друзей, любимая работа, опти­мистический коллективистский характер, глубокий уровень ми­ровоззрения и т. д.

Чем больше таких «оболочек» и чем «добротнее» они сооружены самим человеком и другими членами данного конкретного общества, в котором он живет, тем больше уверенность человека в себе, его удовлетворенность жизнью, гармо­ния с природой и обществом, то есть счастье.

И все же во всем том, что  перечислено выше, чувствуется отсутствие самого главного, того, что  связало бы все эти части в гармоничную и живую систему.  Среди всех этих «оболочек», то есть «высших и подлинных благ» необходимо назвать главную ценность, объединяющую и оживляющую собою все остальные. Это – Любовь.

Обращаясь к этой теме, мы хотели бы найти «для себя», а заодно и для читателя, некую популярную философскую форму выражения той самой великой Истины, которая была принесена на землю Спасителем: существуют всего лишь две главные заповеди человеку. Во-первых, человек должен любить Бога, а во-вторых, любить  ближнего своего, как  самого себя¹¹⁰.

Таким образом, в идеале, и одновременно – в норме, все стороны человеческой жизни должны быть насыщены радостной любовью,  и тогда человек счастлив, но они могут и сопровождаться злобой или равнодушием, и тогда человек несчастен. Вспомним также о той божественной исступленности, о которой говорит Платон в своем «Федре»: только любовь дает возможность человеку видеть красоту и величие мира.

Прежде всего жизнь человека освещается и скрепляется любовью к Абсолюту, к Богу, к «Миру идей». И в этом благодатном свете приобретают совершенно иную «окраску» и насыщаются глубочайшим смыслом и более простые виды любви: любовь к себе, причем как к идеальному в нас, то есть к душе (и это прежде всего), так и к материальному в нас, то есть к телу.  Эта форма любви проявляется в заботе о духовном и телесном здоровье. {394}Любовь же к ближнему своему проявляется в любви к единомышленникам и единоверцам, к своей семье, к друзьям, коллегам, согражданам, а через них – ко всем людям, в том числе и к так называемым врагам, которых на самом деле в нормально устроенном человеческом сообществе (ноосфере)  быть не должно. Особой формой любви в данном случае выступает любовь  к своей работе, к своему творчеству именно через нее, как нам кажется, реально, практически проявляется и любовь человека к Богу, и любовь к себе, и любовь к ближнему. Когда Григорий Сковорода (1722-1794) говорил: «Какое мучение трудиться в несродном деле», он как раз подчеркивал принципиальную важность каждому человеку найти свое место среди людей и свое божественное предназначение,  без чего счастье невозможно.

 Можно видеть, что в этих защищающих человека и делающих человека счастливым проявлениях любви исчезает  разграничительная линия между объективными и субъективными условия­ми человеческого счастья. Диалектика их взаимодействия, взаимоперехода, доходящая до взаимопревраще­ния, проявляется отчетливо и зримо.

Всесторонне совершенствуя себя, то есть создавая, казалось бы, чисто субъективные (точнее – субъектные) — физические, умственные и нра­вственные  предпосылки своего счастья, каждый чело­век черпает общие условия и принципы этого формирования не откуда-то «изнутри себя», а непосредственно - из общественного фонда общечеловеческой культуры, а опосредованно – из бесконечной, неисчерпаемой объективной диалектики, которой, по Батищеву, должен следовать и служить человек. 

Однако, как же все-таки у человека формируется и изменяется свое собственное понимание счастья? Оно формируется в процессе общего становле­ния его мировоззрения. При этом выработанный и за­кристаллизованный в общественном сознании идеал счастливого человека исподволь, как говорится, с моло­ком матери, проникает в его индивидуальное сознание, становится ценностной установкой деятельности. Соот­ветственно он начинает формировать и формирует всю совокупность жизненных потребностей.

Правда, возникает вопрос: откуда же тогда берется несовпа­дение внешней оценки и самооценки того, счастлив данный чело-

{395}век или - нет? Л. Н. Толстой, всесторонне анализируя в «Исповеди» свое состояние во время сложного душевного кризиса, роняет такую фра­зу: «И это делалось со мной в то время, когда со всех сторон было у меня то, что считается совершенным счас­тьем...»¹¹¹.

Дело тут, по-видимому, в следующем. Лев Толстой был гениальной творческой личностью, а гений живет не только в своей эпохе, но посредством своего творчества выходит за ее пределы. Творческая личность не воспринимает слепо и некритично устоявшиеся, господствующие принципы, в том числе, конечно, и идеал счастья. Она сама является творцом этого идеала, то есть не только распредмечивает, но и опредмечивает богатство человеческой мате­риальной и духовной культуры.

И опять-таки это не значит, что этот идеал  создается чисто произвольно, «изнутри себя», просто основания этого идеала творческая личность  ищет во всем огромном историческом опыте человечества. Итак, единство индивидуального и общественного идеалов счастья несомненно, но это — диалектическое единство, то есть единство различного и даже противо­положного. Человеческий опыт фиксируется в обще­принятом идеале счастья, причем многое зависит от того, в какую общественную «единицу» данный человек входит, особенно с момента своего появления на свет. Стоящие у власти люди всегда стремятся навязать всему обществу свою собственную идеологию как общезначимую, сделать ее господствующей, и эти попытки, пусть временно, но приносят свои плоды, однако ведь каждый отдельный чело­век усваивает идеологию не в виде простого восприятия информации, а в результате постоянного сличения содержания предлагаемого ему идеала с результатом   своей собственной деятельности. Иначе говоря, освоение это происходит в процессе деятельности. Поэтому практи­ческое несовпадение должного и сущего приводит чело­века к необходимости переоценки ценностей, выработки нового идеала счастья и практического претворения его в свою жизнь.

Таким образом, процесс формирования счастья чело­века складывается из таких моментов, как воспитание в нем идеала счастья (комплекс жизненных потребностей, необходимых человеку для его счастья) и практическое решение тех противоречий и

{396}трудностей, которые воз­никают при осуществлении этих потребностей. Только в творческой,   созидательной деятельности  создается счастливая личность.

Деятельностная концепция счастья — оптимистичес­кая концепция. Она противостоит пассивной позиции, ожидающей счастья от судьбы.   «Родился в рубашке», «Не родись красивой, а родись счастливой»,— все подобные приметы и мудрости суть отражение очень распространенного предрассудка о пре­допределенности счастья внешними обстоятельствами, судьбой (назови ее врожденными биологическими свой­ствами, случайным стечением обстоятельств или волей богов—суть от этого не изменяется). Не будем отно­ситься к этой точке зрения как к простому недомыслию: ведь она очень правильно отражает фактическое поло­жение дел, существовавшее в человеческом обществе на протяжении многих веков. Легко сказать: «Каждый че­ловек — кузнец своего счастья», попробуй лозунг этот претворить в жизнь, когда тебя окружает мир несправедливости и бесправия! Для этого потребуется душевная стойкость Сократа или Диогена, короче говоря,— героизм, а можно ли воспитать массовый героизм? По крайней мере для этого опять-таки требуются соответствующие общественные условия.

Ференц Лист как-то остроумно заметил: «Ценнее счастья быть талантливым есть талант быть счастли­вым»¹¹². Интересное высказывание,  но оно почти совер­шенно обесценивается, если считать талант, и вообще любые способности, свойством прирожденным. Такое мнение не выводит нас за пределы пассивной позиции и не да­ет никаких перспектив для педагогики счастья. Один рожден талантливым, это в большинстве случаев уже счастье, хотя и не безусловное (вспомним архитектора из рассказа В. В. Вересаева). Другой родился с особым видом таланта — быть счастливым. Вот это действительно счастливый человек! Но что же надо предпринять, чтобы этим талантом обладали все люди? Концепция врожденного таланта на этот вопрос ответа не дает, вернее, считает его надуманным: сделать человека талантливым, с ее позиций, нельзя.

В данной книге, с самых  первых ее станиц поддерживается и утверждается иной подход к указанной проблеме. Способности че-

{397}ловека, в том числе высшее их проявление, в виде таланта имеют не биологический, а социальный генезис. Как и все человеческое в человеческом мире, они создаются в процессе деятельности. При этом их происхождение должно рассматриваться в тесной взаимосвязи с потребностями человека. В процессе производства, а точнее, в процессе потребления — органичном, внутреннем моменте процесса производства — человек формирует и развивает свои потребности, а следовательно, и способности к их удовлетворению.

Диалектика потребностей и способностей такова, счи­тает Маркс, что  потребление, как и производство, «...по­рождает способности производителя, возбуждая в нем направленную на определенную цель потребность», при­чем эта потребность не просто воспроизводится в про­цессе потребления, последнее постоянно развивает ее, «...повышая посредством потребности в повторении спо­собность, развитую в первом акте производства, до степени мастерства...»¹¹³.

Применяя и развивая эту диалектику в процессе философского обобщения опыта воспи­тания слепоглухонемых детей, Э.В.Ильенков делает вывод о том, что  педагогический успех в данном случае обес­печивается достижением умения вырабатывать у ребен­ка «способность действовать самостоятельно и разумно». Будучи однажды сформированной, такая способность «делается неодолимой потребностью и будет обнаруживать себя во всем — и в учебе, и в труде, и в отношении с другими людьми, и в научном мышлении. Это и есть та самая способность-потребность, которая составляет ядро всей специфически человеческой психики и издавна именуется талантом.

...Работа со слепоглухонемыми деть­ми подсказывает... очень и очень многое любому воспитателю. Она показывает, каким образом можно и нужно воспитывать такие специфически человеческие потребности, как потребность в личности другого человека, в знании, в красоте, в игре ума. А если эти потребности сформированы и стали неотъемлемым достоянием ин­дивида, то на их почве уже с необходимостью даст свои первые (сначала, разумеется, незаметные и робкие) побеги   т а л а н т.  Не  сформированы  (или привиты лишь  формально,  в форме красивых фраз), и талант не возникнет»¹¹⁴.

{398}И резюме этой обобщающей и одновременно про­граммной статьи: «Талант — это не количественное различие в уровнях развития людей, а качественно но­вое свойство психики, связанное с коренным, принци­пиальным изменением в типе и характере труда, в характере его мотивации. Это качество — результат гармонического и всестороннего развития человека, его высших психических функций (способностей), увязанных в единство личности, сосредоточенной на решении боль­ших, общезначимых задач. В этом и состоит норма чело­веческого развития, заданная историей»¹¹⁵.

Итак, потребности и способности — это диалектичес­ки взаимосвязанные стороны одного и того же процесса человеческой деятельности. Следовательно, и счастье быть талантливым, и талант быть счастливым вырабаты­ваются в процессе этой деятельности.

Вырабатывать, формировать у каждого человека та­лант быть счастливым! Что может быть интереснее и благороднее такой миссии? И подлинные учителя и вос­питатели — в широком смысле этого слова — хорошо осознают и умело реализуют свое прекрасное призвание.

Но ясно и другое: насколько неприемлема противоположная позиция в «ленивой» педагогике, нацеленной лишь на выявление «прирожденных» талантов, «одаренных» учеников. Такая педагогика порождает и оправдывает сомнительный в его гуманизме (он был написан на воротах фашистских концлагерей)  принцип — «каждому свое».

Такой принцип «дифференцированного подхода» способен тех, кому не повезло с воспитателем в раннем детстве, не научившим действовать самостоятельно и разумно, привести к неверию в собственные силы, к унынию, к самоуничижению, к обобщениям типа «нет счастья в жизни», к уходу с магистрального пути самоформирования счастья на скользкую тропу различных вариантов иллюзорного, мнимого счастья.

Крайняя степень отчаяния и неверия в собственные силы и в силы человечества способна привести человека и к самоубийству. В очерке Ф. М. Достоевского «Приговор»  излагает­ся один из вариантов философии такого отчаявшегося человека.

{399}В кратком изложении она такова. Я чувствую и сознаю дисгармонию, несовершенство мира, и от этого несчастен. Счастливыми в этом мире могут быть лишь животные, поскольку они не мыслят и не ощущают эту дисгармонию, а также люди, которые соглашаются жить как животные, «то есть бездумно есть, пить, спать, устраи­вать гнездо и выводить детей». Причем условия такой животной жизни таковы, что она сопровождается не­обходимостью «наживаться и грабить».

Мне возразят, продолжает философствующий потенциальный самоубийца, что если жизнь устроить на разумных социальных началах, то можно такую жизнь и не сопро­вождать грабежом. Но мне и этого мало: наслаждение даже от такой, гипотетически возможной разумной и нравственно-праведной жизни не составляет для меня счастья, так как я точно знаю, что всему этому рано или поздно придет неизбежный конец, ибо все в мире — не только я, но и человечество, и наша планета — не вечны. Значит, такое счастье бессмысленно.

Мало того, я не принимаю такого будущего счастья и гармонии—допустим, что они будут созданы—еще по той причине, что они создаются несчастьем и истя­заниями человека в течение тысячелетий.

А поэтому мой приговор таков: я не соглашаюсь быть участником бессмысленного эксперимента природы по созданию во всех отношениях мнимого и ущербного счастья, а поскольку природу я истребить не в силах, хотя она этого и заслуживает, то истребляю самого себя ¹¹⁶.

Как же возразить этим, казалось бы, сильным аргу­ментам философа-пессимиста?

И Достоевский, и Толстой, который тоже мучился над решением подобной проблемы, выход из обрисованного здесь тупика нашли в выводе: без религиозной веры человек счастлив быть не может. Наверное, это действительно так, но в который раз спросим: а какова природа и содержание той или иной религиозной веры того или иного  человека? Всякая ли вера делает человека подлинно счастливым?

В анализируемом очерке Достоевского очень точно отоб­ражается современная отчужденность мира человека. Это действи-

{400}тельный факт: определенное количество  людей в этом мире могут быть – или, точнее, думать, что являются - счастливыми только за счет несчастья (грабежа или угнетения) других людей. А те, кто  не занимаются грабежом и угнетением, для того, чтобы чувствовать себя счастливыми, вынуждены закрыть глаза и стараться не видеть огромное множество несчастных людей. Человек благородный, с тонкой психикой не только не способен быть счастливым за счет других, но и не способен наслаждаться своим счастьем, зная о несчастье других. Так, Л. Н. Толстой, насмотревшись страданий городской бедноты, обитателей трущоб и ночлежек, не мог спокойно, без угрызений совести есть, спать, одеваться, то есть жить в том комфорте, в кото­ром бездумно жило большинство родных и знакомых ему людей.  Какое может быть счастье для человека с развитой совестью, если он постоянно страдает от не­счастья многих и многих людей вокруг себя!

Персонаж очерка Достоевского тоже, вроде бы не желает быть счастливым за счет других и страдает от несчастья других людей. Однако его отличие от Льва Толстого состоит в том,  что в его мировоззрении преобладают пессимизм и озлобление. Можно себе представить, что может сделать такой человек, получив в руки оружие уничтожения природы, например, атомную бомбу! Разве это не некий вариант говорящего: «После нас хоть потоп»?

Главное здесь в том, что смысл мира человеком такого рода «подгоняется» под его собственное понимание мирового смысла. Вспомним убедительный анализ В.Соловьева такой мировоззренческой ошибки.  Весь мир, как социаль­ный, так и природный, кажется такому человеку внешним, чужим и  враждебным.

Но можно ли уходить из мира только потому, что он несовершенен? Единственный путь к счастью людей — это  не возненавидеть, а полюбить этот  несовершенный (а, может быть, только кажущийся тебе несовершенным?) мир. Но полюбить – это не значит - принимать его безучастно, таким, какой он есть.  Что нужно делать, чтобы быть человеком? Практически и постоянно изменять и себя, и мир, в котором живешь. Вся ответственность этой практической переделки, разрешения реальных, земных противоре­чий возложена  на человека, на его свободную волю.  И уже этим он должен быть горд и счастлив.

{401}Путь этот труден, он требует и жертв и страданий, но отвергать будущую гармонию по этой причине — зна­чит способствовать тем, кто эти страдания хотел бы увековечить. Достоевский и Толстой правы: вера на этом трудном пути совершенно необходима. При этом она может быть религиозной, а может быть и  нерелигиозной, но она обязательно должна быть верой в то, что мир может и должен нашими усилиями измениться к лучшему.

Проблемы, о которых говорит герой Достоевского, за истекшее столетие обострились и превратились в проблемы, имеющие глобальный характер. Борьба за счастье людей в наше время неотделима от борьбы за решение всех накопившихся глобальных проблем, прежде всего, - за сохранение жизни на земле. Современный человек на практике усваивает ту истину, что счастье невозможно без борьбы и без единения с другими людьми. Как сказал Гете: «Лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день за них идет на бой»!

Три идеальные вершины служат людям  реальными ориентирами в  стремлении к счастью. Это – Гений, Герой и Святой. Далеко не каждый способен достичь этих вершин, но уподобляться им как ведущей идее – способен и обязан каждый человек. Более же высоким ориентиром для человека должен выступать синтез этих вершин – Богочеловек¹¹⁷. «…Если мы допускаем принципиальную возможность духовного эволюционирования человечества, то мы должны признать, что соединение гениальности, святости и героизма в одной личности выступает действительной вехой такого эволюционирования»¹¹⁸.

Поэтому вслед за Сократом мы и утверждаем, что  подлинного счастья способен добиться не любой человек, а мудрый человек, стремящийся следовать Логосу и искать Благо в том, чтобы хоть в какой-то мере обладать качествами Бор­ца, Коллективиста, Оптимиста! Именно такой человек способен избежать семи смертных грехов и самого страшного из них – уныния. «Уныние наступает тогда, когда человек, стоящий на ложном пути и испытавший ряд разочарований, утрачивает любовь и к личным, и к неличным ценностям; отсюда следует утрата эмоционального переживания ценностей, утрата всех целей жизни и крайнее опустошение души. Это – смертный грех удаления от Бога, от всех

{402}живых существ и от всякого добра. Грех этот сам в себе заключает также и свое наказание – безысходную тоску богооставленности»¹¹⁹.

Из всего сказанного выше с необходимостью следует, что  философия счастья обязательно должна быть философией истори­ческого оптимизма.

Разумеется, каждого из нас может постигнуть большая беда: потеря близкого, любимого человека, тяжкий недуг. Все это неизбежно и в настоящем, и в будущем, какими бы благоприятными ни были внешние обстоятельства жизни. Но вспомним — в исходную формулу нашей пробле­мы входят не только внешние обстоятельства, но и внутренние свойства личности, и в том числе - способность осозна­вать и чувствовать себя счастливым. Все зависит от ха­рактера человека, от истинности и прочности его идеала счастья. Один, пройдя сквозь страдания, сохранит спо­собность быть счастливым, другой - может сломиться.

Следует хорошо понять: страдание и несчастье — это не одно и то же. Немало людей понимают счастье абстрактно – как некое ничем не замутненное ликование-наслаждение. Или, по крайней мере, как Эпикур, видят в счастье отсутствие страдания.

На самом же деле, в соотношении счастья и страдания заключена глубинная реальная диалектика развития личности. Лучше всего ее выразил И. С. Тургенев: «Хочешь быть спокойным? Знайся с людьми, но живи один, не предпри­нимай ничего и не жалей ни о чем. Хочешь быть счаст­ливым? Выучись сперва страдать»¹²⁰.

Только познав, что такое страдание, перестрадав, человек способен понять, что значит отсутствие его. Каждый день мы пьем воду, но разве получаемое нами от этого удовольствие можно сравнить со счастьем погибавшего от жажды путника, чудом набредшего на родник? Но дело даже не в этом. Тернии, через которые человек продирается к звездам, делают для него звезды более яркими и привлекательными. Страдание мудрого человека делает его еще более мудрым: ведет его к переоценке ценностей, к пониманию того, в чем заключаются настоящие истина, добро и красота.

Правда, есть и совсем иная мудрость, заключающаяся как раз в поисках путей избавления от страдания. Мы только что вспоми-

{403}нали Эпикура, но вспомнить следует и Будду с его сложной системой методов ухода от страданий путем борьбы с желаниями.

Однако нам, большинству людей западной культуры, пожалуй, трудно принять подобное мировоззрение. Исключением выступает только философия Шопенгауэра, выглядящая, впрочем, все равно неким странным ксенолитом в теле западной культуры. Гораздо ближе нам идея того, что страдание не­отделимо от счастья, что оно не есть его непримиримая про­тивоположность, оно есть его необходимый компонент. Вспомним, как прекрасно сказал Пушкин: «Но не хочу, о, други, умирать; я жить хочу, чтоб мыслить и страдать...». Страдать от боли близких, боли своего и чужого народов, боли всего человечества. Но то, о чем мы говорим здесь – это не абстрактное, самодовлеющее состояние, не мазохистское посыпание головы пеплом. Страдание ценно не само по себе: «Идеология страдания, этот вывернутый наизнанку гедонизм, лишает смысла историю и отрицает задачу жизни»¹²¹. Страда­ние должно побуждать человека к активной деятельнос­ти, направленной на устранение причин, порождающих боль и несчастья.

 Главное, о чем мы  обязаны помнить, говоря о счастье:  никакими бедами и страданиями нельзя уничтожить «сердцевину» подлинного счастья, если, конечно, она у человека есть.  Количественная сторона здесь заключается в том, что, чем больше у человека высших благ и ценностей, тем в меньшей сте­пени потеря одной или нескольких из них способна сде­лать человека несчастным. Качественная же сторона заключается в том, что у человека среди его высших благ и ценностей есть главное благо и ценность – нравственный закон в душе и  стремление оставаться ему верным. Этот закон и стремление следовать ему Кант выразил в виде нравственного категорического императива: «Поступай только согласно такой максиме, руководствуясь которой ты в то же время можешь пожелать, чтобы она стала всеобщим законом».

Кант прекрасно понимал: человек на самом деле часто бывает и слаб, и жаден, и труслив, но все равно это несовершенное существо  нуждается в том, чтобы у него была путеводная звезда, только следуя за которой, он становится настоящим человеком.

{404}Найти лучшее в себе и для себя, превратить это в черты своего характера и стараться не изменять самому себе, своим принципам бытия. Это благо у человека, если он  не захочет этого, не может быть отнято никем и ни при каких обстоятельствах. Это – абсолютная истина, идущая к нам из философии стоицизма.

Говоря о стоицизме, хочется вспомнить слова одного из выдающихся представителей этого философского направления – Сенеки (4 г.до н.э. – 65 г.н.э.): «Мне говорят, что моя жизнь не согласна с моим учением. В этом в свое время упрекали и Платона, и Эпикура, и Зенона. Все философы говорят не о том, как они сами живут, но как надо жить. Я толкую о добродетели, а не о себе, и веду борьбу с пороками, в том числе и со своими собственными: когда смогу, буду жить, как должно…»¹²².

Автор книги полностью разделяет суть этих мужественных в своей искренности слов. Тот, кто любит философию, тот постоянно ищет в учениях великих мыслителей путь к счастью и спасению. Конечно, такой человек может порой впасть в грех из-за слабости духа и неуверенности (маловерия),  но, однако, такой человек не может позволить себе стать убежденным злодеем и всегда способен к искреннему и глубокому раскаянию. Конечно, он может порой проявить слабость воли и длительное время жить в пустой суете,  но приходит время, и он снова и снова наполняется решимостью начать «с понедельника» или «с первого числа» новую, полную смысла жизнь¹²³.  Автор книги, увы, тоже  принадлежит к таким людям  и  хотел бы, чтобы читатель принял его размышления о счастье не как самодовольные нравоучения, а как искреннее стремление поделиться с другими любителями философии результатами своих поисков путей к осмысленной и счастливой жизни.

Кто-то ищет эти пути в религии, кто-то – в философии. Однако не стоит один способ таких поисков  противопоставлять другому. Ведь сказал же один из отцов христианской церкви Августин Блаженный: «Нет блаженной жизни, кроме той, которая проводится в философии».

Как можно видеть, тезис об историческом характере счастья приобретает еще один важ­ный аспект. Не только счастье есть нечто постоянно развивающееся, но и само развитие (саморазвитие)

{405}че­ловека, постоянное и неуклонное движение его вперед — это счастье. Осознавать, что изменяешься в лучшую сторону в физическом, умственном и нравственном смысле, в деле творения добра людям,— значит уже осознавать себя глубоко счастливым.

          В деле такого доброго самоизменения  очень помогает умение относиться к жизни по-детски искренне и радостно. В Евангелии от Матфея сказано: «В то время ученики приступили к Иисусу и сказали: кто больше в Царстве Небесном? Иисус, призвав дитя, поставил его посреди них и сказал: истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное»¹²⁴.

Каждый читает Библию в какой-то степени по-своему. Так, например, Н.Федоров в приведенном выше фрагменте увидел намек на то, что каждый человек должен помнить, что он – чье-то дитя,  и всю жизнь главной своей задачей считать воскрешение своих родителей. Автор же книги предпочитает понимать это высказывание Иисуса в духе размышлений Г.С.Батищева о «непреходящих ценностях сокровенного детства». Детство, по Батищеву, вовсе не  беспомощное и неполноценное состояние,  и не может пониматься как «всего лишь подготовка к последующим периодам, всего лишь средство, подлежащее полному отбрасыванию после его использования»¹²⁵ .         

«Недаром, - пишет Г.С.Батищев, - издревле считается, что человек в моменты наивысшего подъема и расцвета своих созидательных сил бывает лишь настолько творчески одаренным субъектом, сколько в нем, в недрах его души сохранилось живительных начал детства»¹²⁶. И эти живительные начала состоят, во-первых, из умения удивляться миру, видеть его «свежим глазом», быть «безынертным», готовым к «озадачиванию», во-вторых, - из способности к постоянному самообновлению, из умения «обретать себя лучшего, с новым, более богатым и совершенным Я» и, в-третьих, - из общительности, жизни во взаимности с другими, умения жить по логике Другого (как друга), «нисколько не боясь утратить в этой самоотдаче свое собственное Я»¹²⁷.

По-видимому, тема детства имеет немало и других философских аспектов. Так, например, несомненно, что человечество также переживало период детства, где важнейшее значение имела

{406}вера в авторитет тех предписаний, которые давала людям религия.

 В очень сложный, кризисный период человеческой истории происходит явление людям Богочеловека-Спасителя.  Причем Иисус почти ничего не говорит о конкретном содержании цели жизни людей – Царстве Божьем. На все вопросы на эту тему Он отвечает  притчами: о неводе, полном рыбы, о зарытых в землю талантах и т.д. Почему? Думается, потому, что перед Ним - люди с детским уровнем сознания, которым бесполезно, например, было бы читать лекцию о теории относительности. А что уж тут говорить о теме, гораздо более сложной для понимания -  о высшем уровне и этапе бытия разумных существ, о бессмертии их души и т.д.!   Единственным исключением является разговор с Никодимом, да и то Иисус  в конце беседы как бы даже и сожалеет о том, что попробовал всерьез ответить на вопрос Никодима о втором рождении.

Итак, детям,  доверчивым и открытым, можно все же как-то  передать истину о пути спасения. А вот заскорузлым догматикам, видящим в содержании Писания  только его формальную, ритуальную часть,  а главного  в нем не воспринимающим, говорить что-либо бесполезно.

Детям можно сказать: слушайтесь своего Отца Небесного и хорошо относитесь друг к другу, умейте любить и прощать. И этого уже вполне достаточно, чтобы процесс человеческого развития был направлен в нужное русло. Уверовав, люди  будут помнить о духовном, искать именно в нем подлинные ценности, развивать свою нравственность. А со-весть даст человеку и со-знание. Это и означает – направить людей на человеческий путь (он же – путь божественный). Вот почему Иисус постоянно повторяет: верьте мне, идите за мной, даже если вы чего-то еще не понимаете. И вы - спасетесь. Причем спасется любой уверовавший, даже если вера к нему придет не сразу.  Так, говорил Он, хозяину дома одинаково желанен и тот, кто первым пришел работать в его виноградник, и тот, кто пришел последним.  (см.: Евангелие от Матфея 20:1-16). Важно  не время, а сам факт прозрения. Важно, чтобы человек искренне, а не расчетливо и не лицемерно, уверовал в смысл бытия и в свое предназначение

 {407}в нем и что-то сделал – словом и (или) делом для приближения Царства Божьего.

За полтысячи лет до Иисуса Христа Гераклит так и остался темен для подавляющего большинства окружающих, и ему оставалось только плакать от досады, что он не может быть полезен людям. Настоящая трагедия, горе от ума!  А вот Иисус, создав свое учение и его тело – церковь,  говорит и со своими современниками и с нами. Церковь всегда старалась  воспитывать людей в духе идей Спасителя, хотя и сама зачастую утрачивала смысл и цель этого воспитания, заменяя его  кровавым принуждением и, как некогда фарисеи, - ритуалом. Иисус и воскрес-то (здесь, на земле) именно в церкви и в душах верующих («рожденное от Духа есть дух»). 

В контексте сказанного становится ясным, что считающееся циничным  высказывание Блеза Паскаля о том, что человеку выгоднее верить, нежели не верить, на самом деле полно глубокого смысла. Неверующий должен жить нравственно минимум для того, чтобы оставить после себя добрую память, максимум – для спасения собственной души в полном смысле этого слова. И для этого, как говорится, никогда не надо говорить «никогда».

Поняв, что детство – это не недостаток, а достоинство, понимаешь и глубину слов Христа: горе тем, «кто соблазнит одного из малых сих, верующих в Меня» (См.Евангелие от Матфея 17:7).  Это – страшный грех. Фактически его можно приравнять к убийству человека. Ибо такие соблазны и обманы отвращают душу ребенка от правильного развития и лишают его человеческой сути.

 Человек-дитя (это относится и к младенцу и к дикарю) несет в себе сущность человека вообще, ибо эта сущность как способ формирования и функционирования становящегося социума – это общительность,  со-весть, со-знание, основанные на взаимном интимном сочувствии и сопереживании индивидов (Ср.: Ф.Т.Михайлов). В этом состоит подлинное начало человека и человечности. Именно поэтому «детскость» должна всегда пребывать с людьми: теряя её, мы теряем человечность. И поэтому современный, образованный эгоист, субъективист, несмотря на то, что он может быть физиологически молодым человеком, на самом деле является дряхлым маразматиком, утратившим

{408}«непреходящие ценности сокровенного детства», отчужденный в своем развитии от своей сущности. 

Вспомним: развитие – это раскрытие, развертывание сущности. В данном случае сущность социума разворачивается в истории, порождая гениев, героев и святых, а в конечном итоге – ноосферу как сферу и сообщество полифонического, гармонического существования.

 Итак, для того, чтобы быть счастливым, человек, как главную драгоценность, должен хранить в себе свою детскость. Но детскость – это не ребячество,  и вера – не глупое доверие ко всем и ко всему. Иисус призывал беречься лжепророков, распознавая их по плодам их  (см.: Евангелие от Матфея 7:15-20).

И еще: формируя свою жизнь, человек несомненно ру­ководствуется определенным идеалом, однако — и это очень важно — человек не должен быть привязан к  застывшим «эталонам» и «меркам». Человек сам, своей жизнью спо­собен открыть новые горизонты в развитии личности, стать мерой и образцом для других. В этом-то, наверное, и есть вершина счастья — быть реальным сотворцом всего беско­нечного многообразия человеческой культуры. Счастье — это постоянное осуществление внутренних потенций, порывов, надежд и стремлений, превращение моего возможного «я» в «я» действительное.    Известный русский и советский писатель Алексей Толстой дал очень ёмкое определение счастья: «Счастье — это полнота духов­ных и физических сил в их общественном применении»!

У каждого человека такое самоосуществление, само­выражение проявляется по-разному. Поэтому так много вариантов человеческого счастья. Однако люди едины в своей сущности, и эта сущность — активная творческая деятельность среди людей и на благо людей. Поэтому и сущность человеческого счастья едина. Вне стремления человека к истине, свободе, добру и красоте само счастье будет неистинным, так как оно не будет соответствовать своей сущности.

Такое счастье трудно и завоевывать и сохранять, но, как сказал философ, таков уж удел всякого великого и прекрасного, оно — трудно. А трудности преодолевает только труд, прежде всего, - труд души.

{409}Истинное, или подлинное счастье не следует путать с абсолютным счастьем. Абсолютное счастье – это регулятивный принцип, ведущий нас по жизни и не дающий успокоиться и остановиться в поисках своего счастья. Счастье большинства людей – мы не говорим о героях, гениях и святых - всегда и абсолютно, и относительно. Абсолютно - по причастности к Идее Счастья, к идее Блага. Относительно – по незавершенности, открытости вечному движению становления: редко кто из нас, подобно гетевскому Фаусту, способен сказать: «Остановись мгновенье! Ты прекрасно!». Да и надо ли это делать? Возможно ли счастье без будущего? Возможно ли счастье без мечты, без стремления к новым горизонтам счастья?

Вернемся к размышлениям М.Лифшица о счастье. Подчеркивая, что «оно состоит в достижении полноты существования», а также является определенной стороной «абсолютной истины», он  замечает, что счастье относится к сфере личности, должно быть испытано ею, откуда делает вывод о том, что «счастлив тот, кто может жить будущим… Несчастлив тот, кто не имеет будущего, кто знает, что он уже не увидит его – каковы бы ни были утешения»¹²⁸.

И все же утешения у человека всегда были, даже пред лицом смерти. Во-первых, что считать будущим? Верующий в бессмертие души, в принципе, подобно Сократу, может быть спокоен перед лицом смерти.  И даже неверующего может утешить надежда на то, что  те блага, которые он приобрел и создал при жизни, не пропадут даром, останутся как добрая память о нем среди людей. Гораздо труднее утешить такого человека в наше сложное время,  когда появилась реальная угроза самоуничтожения всего человечества. Признаемся, очень трудно человеку быть счастливым на фоне такой зловещей угрозы.

Автор книги полагает, что не одна лишь религия ведет к вере и спасению. Вся система знаний человека, в том числе и научных, и философских, должна быть направлена на эту великую тему. Спиноза постоянно повторял, что главное знание – это знание о Боге. Августин Блаженный столь же настойчиво говорил, что его интересуют только Бог и душа человека.

Современные наука и философия имеют уже немало фактов и логических аргументов, чтобы сказать, что бытие не есть «бытие

{410}к смерти» (М.Хайдеггер). Такое понимание бытия  имеет реальную и светлую альтернативу в  понимании бытия как «бытия к ноосфере».

Поэтому современная философия не должна «застревать» на идее сущего «бытия к смерти». Напротив, все свои усилия она обязана направлять на должное  «Бытие к Ноосфере».

В чем же должна проявиться мудрость человеческого следования Логосу? Иными словами, что должен делать и чего – не делать - человек, чтобы быть человеком, причем -  счастливым человеком?  Суммируем сказанное. Такой человек не должен быть эгоистом - не должен противопоставлять себя людям и  общему ходу истории. Ничто человеческое не должно быть ему чуждо. Ему надо быть в достаточной мере сильным, по крайней мере, - настолько, чтобы не сворачивать с пути своего предназначения. Ему надо быть оптимистом, ибо уныние – это самый страшный грех. Даже если тот или иной человек довольно эгоистичен, слаб и несмел, он все равно должен быть нацелен на счастье коллективистов, счастье сильных и смелых. Душа его обязана трудиться именно в этом направлении. Ведь человек устроен так, что  постоянно стремится  трасцендировать, то есть выходить за свои рамки, за свои пределы. И это человек делает не из «постного»  и тягостного для него чувства долга, а из любви и уважения к самому себе.

Ф.Ницше говорил о необходимости возлюбить себя. Но что означает  любовь к себе? Совсем не удивительно, что человек – существо самолюбивое. Странно было бы, если все было бы наоборот. Во-первых, субъективно, для каждого человека – он сам – это единственный мир. Или точнее так: весь мир дан ему через его внутренний мир. Надо уважать и любить это сокровище. Во-вторых, объективно, человек – это не невесть откуда появившееся существо, за ним длительный процесс эволюции всего сущего, которое  в лице каждого человека развилось до уровня самосознания и ощущает себя в каждом из нас, как бы говоря: «Вот Я! Посмотрите! Я – это что-то исключительно  важное,  интересное и главное на свете!» Поэтому прав Дейл Карнеги, строящий всю свою концепцию отношения между людьми на том факте, что каждый человек, без исключения, желает быть значи-

{411}мым. Но вот может ли тот или иной человек претворить это свое главное желание в жизнь, зависит от того, развивается ли он и, прежде всего, – духовно.

Двигаясь от примитивных, исторически первых, исходных впечатлений, человек в своем духовном восхождении совершает разного рода и масштаба обобщения (приобщения), и чем больше, шире это обобщение-приобщение, тем больше каждый человек становится равен самому себе. Вот в чем проявляется подлинная любовь человека к самому себе. В идеале он стремится быть причастным  всему человеческому и божественному.  Чем шире, насыщеннее Я, тем носитель этого Я свободнее. Свобода истинная и полная – это пребывание  в Логосе Космоса, отождествление себя со «Всем» и с его Логосом. Наверное, человек, способный на такое диалектическое отождествление и диалог, и находится в том состоянии, которое называется любовью к Богу. Любовь к лучшему в себе сливается с любовью к Богу.

Таким образом, ориентируясь в своих поисках счастья на личности Героя, Гения и Святого, и далее – на личность Богочеловека, мы прокладываем путь к главному ориентиру – к Богу. В этой сияющей точке сходятся траектории духовных устремлений всех без исключения людей,  что бы они об этом ни говорили и как бы они эту путеводную звезду ни называли.

Сказанное проливает совершенно иной свет на категорию интеллектуальной собственности. Не следует ее понимать узко - всего лишь как право на защиту получения прибыли со своего «ноу хау». Это понятие необходимо толковать предельно широко.

Интеллектуальная собственность – это не частность (не частная собственность), это –  процесс и результат приобщения человека к субстанции, это – весь его Мир. Это – тождественный с человеком Мир. Это – Моё. Вспомним знаменитую фразу древних философов: «Все мое ношу с собой». И подлинный, соборный коллектив – это не что-то противостоящее  свободе отдельной личности, а напротив, - сообщество людей, позволяющее и помогающее каждому приобретать и формировать эту собственность (собственное Я). Ноосфера и только она способна дать человеку ничем не ограниченное право реализации этой его сущностной Потребности. И – право на неотчуждаемость этой Соб-

{412}ственности. Только такой коллектив (соборность) есть подлинное содружество материально и духовно свободных индивидов (Личностей). 

Что же касается материальной собственности – частной и общественной – то это всего лишь необходимое условие реализации собственности интеллектуальной. Диоген Синопский и другие философы-экспериментаторы убедительно доказали для себя и других, что количество и качество материальной собственности может быть у человека сведено к минимуму, но вот отчуждение и уменьшение интеллектуальной (может быть, точнее – духовной?) собственности для человека болезненно и даже невыносимо.

Множество форм отчуждения вызвано к жизни социальными причинами. И тем не менее, совершенно ясно, что весь объем существующего  в мире отчуждения современного человека отнюдь не может быть ликвидирован одним лишь социальным переустройством, какой-либо социальной революцией. Дело в том, что человек  входит не только в социальную, но и в сферы других форм движения, в частности – в сферу биологической формы движения. Если социум рассматривать не как самодовлеющую систему, а как систему, произошедшую из биосферы и «погруженную» в биосферу, то очевидной становится правота Э.Фромма, придававшего большое значение диалектическому противоречивому отношению между биологическим и социальным в человеке. Так что за человеком как бы тянется шлейф биологических зависимостей, которые способствуют возникновению отчуждения человека от того мира культуры, в котором он живет.

Как уже было сказано выше, одной из серьезнейших  причин отчуждения человека  выступает  сущностное противоречие всего живого: противоречие между способом получения (производства) и способом использования информации¹²⁹. С одной стороны, - безбрежное и постоянно увеличивающееся море знаний и умений, запечатленных в человеческой культуре, с другой стороны, – единичный, смертный человек с весьма ограниченным объемом памяти и очень кратковременным периодом жизни. Поэтому любые футурологические проекты должны иметь в виду, что постулируемая ими цель на самом деле есть одновременно и достижение сущности человека, и - конец Homo sapiens  в привычном

{413}нам смысле этого слова. Если мы не сорвемся, не погибнем при решении этого противоречия, то далее человечество ожидает скачок в новое качество, переход в Объединенный Разум. Ибо доставшийся нам в наследство от природы биологический субстрат человека, прежде всего, его мозг, рано или поздно придет к полному исчерпанию своих возможностей.

Автору данной книги очень хотелось обосновать и выразить ту главную  идею, которая кристаллизовалась в нем  и не давала ему покоя всю его сознательную жизнь. Эта  идея  состоит  в  следующем:  направленность  развития всего сущего к божественному идеалу, точке «омега», к соборному единению – это не просто словесное выражение утопической человеческой мечты, она – эта направленность -  может и должна быть обоснована вполне научно: внутренним диалектическим противоречием, которое выступает сущностью, движущей силой Бытия.

В исходном состоянии (литосфера) это - противоречие материального взаимодействия вещей и их незримого, «идеального» отражения друг в друге и друг друга. В промежуточном состоянии (биосфера) – это противоречие осложняется появлением внутреннего для любой живой системы противоречия между способом получения и способом использования информации. В высшем состоянии (становящаяся ноосфера) это - еще более сложная система противоречивых отношений, в которую входит чувственно-предметная практическая деятельность и мышление. Но на всех этих этапах мы имеем дело с одним и тем же исходным противоречием, задающим источник и направление развития Миру. Это – противоречие между атрибутами спинозовской субстанции.

Несмотря на то, что  деятельность человека нельзя выражать только в терминах отражения и информации, однако противоречие между способом производства и способом использования информации выступает и источником развития всего живого, в том числе и человека, и источником всех сложностей и бед, когда затрудняется решение этого противоречия.

Только последовательное нахождение оснований для решения исходного противоречия бытия, приводит к возникновению все более и более сложных и эффективных способов отражения,

{414}в результате чего все сущее эволюционирует в направлении к Высшему Разуму.

Таким образом, в содержании нашей книги присутствует своеобразное доказательство бытия Бога. Чем оно отличается от прежних подобных доказательств?  Тем, что мы это делаем не только логически, а обращаем внимание на наличие вполне реального канала эволюции в направлении к ноосфере. Наличие этого канала эволюции, или аттрактора, определяется двумя атрибутами спинозовской субстанции. Противоречивое отношение между «протяженностью» и мышлением (идеальной формой отражения)  выступает   двигателем и развития форм движения материи, и направленного развития (ортогенеза) сознания.

Истина, свобода и счастье – понятия однопорядковые. Для полного счастья человеку необходимо двигаться в истинном направлении к абсолютной свободе, которая, как говорил Спиноза, есть абсолют­но полное согласие действий человека с совокупной мировой необходимостью. Счастье и долг – это не антиподы, это понятия разного объема и разного измерения. Счастливым может быть только свободный человек, ибо сущность человека – свобода. Свобода есть познанная необходимость. Но если я эту познанную необходимость не делаю своей и желанной, то она еще вовсе не свобода. Долг – это что-то внешнее, насилующее человека. Долг должен превратиться в радостное стремление и согласие души, но тогда он уже не долг. Поэтому Кант и прав и не прав, когда говорит о расхождении долга и счастья.

Следовательно, чтобы быть счастливым, человек должен сознательно и свободно находиться – и находить свое место - в русле общего эволюционного потока, участвовать в строительстве Ноосферы, как своего собственного Мира.

{415}Примечания к разделу IV.

 

 

¹ Читателю этой книги такое диалектическое разделение уже известно из анализа широкого (родового) и узкого (видового) значения идеального, сущности, действительности, производства и т.д.

² См.: Философия: Учебник /Под ред. В.Д.Губина и др.. – М., 1997. 

 ³ Хосе Ортега-и-Гассет. Размышления о технике //Хосе Ортега-и-Гассет. Избранные труды. – 2000. – С.186-187.

⁴  Особенно интересными в этом плане представляются нам работы украинского философа Н.В.Хамитова, в которых осуществляется именно рациональное осмысление экзистенциальной проблематики.

⁵ «В неорганических системах господствует детерминация целого своими частями, части существуют прежде целого, целое конструируется из частей как некая структура. Структура системы предшествует ее функции и эту функцию определяет. Настоящее состояние системы определяется ее предшествующим состоянием, т.е. прошлое детерминирует настоящее (господствует причинная детерминация).

В системах органических преобладает детерминация частей целым, целое существует прежде частей, части возникают как саморасчленение целого в процессе развития (движения от абстрактного к конкретному). Структурному расчленению целого предшествует дифференциация его функций, для выполнения которых и создаются соответствующие органы как структурно-морфологические образования. Настоящее состояние системы определяется не только и не столько ее прошлым, сколько ее будущим (господствует целевая детерминация)» (Арсеньев А.С. Философские основания понимания личности. – М., 2001. – С.340).

⁶ Более  полный  анализ принципа  конкретного  историзма  см.: Кохановский В.П. Историзм как принцип диалектической логики. – Ростов-на-Дону, 1978; Кохановский В.П. Историзм //Диалектическая логика. – Алма-Ата, 1987. – Т.3. – С.385-406.

               ⁷  См.: Михайлов Ф.Т. Избранное. – М., 2001.

{416} ⁸ Созинов А.А. Современная генетика: проблемы и перспективы //Коммунист, 1987. - №4. – 118-119.

⁹ Моисеев Н. Н. Вернадский и современность //Вопросы филосо­фии.—1994.—№ 4 —С. 9.

¹⁰ Маркс К. Тезисы о Фейербахе //Маркс К., Энгельс Ф. Соч., Т.3. – С.3.

¹¹ Философия: Учебное пособие для студентов вузов /авторский коллектив под руководством Ю.В.Осичнюка, В.С.Зубова. — К., 1994. – С.195-234.

¹² Данная схема и основные моменты пояснения к ней  взяты  нами из следующей работы: Перцев А. В. Типы методологий историко-философского исследования. -  Свердловск, 1991.

¹³ См.: Сорокин П. Социологические теории современности. – М., 1992. – С.141-142.

¹⁴ Ильин И.А. Философия Гегеля как учение о конкретности бога и человека: В двух томах. – Санкт-Петербург, 1994. - С.418.

¹⁵  Меделец А.А. Экономические права человека в России и в европейском сообществе: сравнительный анализ //Философские науки. – М.,1999. - №3-4. – С.5. 

¹⁶ Философия: учебное пособие для студентов вузов /авторский коллектив под руководством Ю.В.Осичнюка, В.С.Зубова. — К., 1994. – С.233.

¹⁷   Общественное сознание и его формы. — М., 1986. — С. 63.

¹⁸ См.: Церетели С. О понятии диалектической логики //Диалектика и логика научного познания. – М.,1966. - С.320-321.

¹⁹ См.: Андрущенко В., Михальченко М. Сучасна соціальна філософія. — К., 1993. — Т. 2. — С. 205-209.

           ²⁰ Ильин И.А. О сущности правосознания //Ильин И.А. Родина и мы /составитель и отв.ред. Ю.Т.Лисица. – Смоленск, 1995. – С.254.

      ²¹ Ортега-и-Гассет Х. Восстание масс // Ортега-и-Гассет Х. Избранные труды. – М., 2000. – С.51.

        ²²  Кант Иммануил. Критика практического разума. -  Санкт-Петербург, 1995. – С.147. 

      ²³   См.: Платон. Сочинения   в трех томах. – Т.2. – М., 1970. – С.179-187.                             

²⁴ Блаватская Е.П. Разоблаченная Изида. – Наука. – М., 2000. – Т.1. – С. 29.

{417} ²⁵  Мережковский Д. Больная Россия: Избранное.–Ленинград.–1991. - С. 39-40.

         ^{26 См.: Тейяр де Шарден П. Феномен человека. – М., 1987; Иен Барбур. Религия и современность. – М.,2000.}

       ²⁷  Хабермас Ю. Будущее человеческой природы. – М., 2002. – С.35-40.

        ²⁸  Шестов Л. Добро в учении гр. Толстого и Ф.Нитше //Вопросы философии, 1990. - №7. – С.59-132.

²⁹ Лосев А.Ф. Диалектика мифа. – М., 2001. – С.125.

      ³⁰  «Производительность труда, это, в конечном счете, самое важное, самое главное для победы нового общественного строя» (Ленин В.И. Полн.собр.соч. - Т.39. – С.21).  Однако, сущность человека должна всесторонне проявить себя: не просто труд, но все более свободный и все более творческий труд должен обеспечивать победу каждого нового общественного строя.

                 ^{31 См.: Ильенков Э. В. Философия и культура. — М., 1991. — С. 112.}

         ³² Ильин И.А. Философия Гегеля как учение о конкретности Бога и челове