друга. И это немудрено: ведь речь идет о единой системе – становящейся ноосфере. Человек и есть та совокупность общественных отношений, которая окружает и «питает» его.

Прежде всего, сама человеческая «потребность» буквально «пропитана» подобной противоречивостью. Ее как единое целое составляют и то, что приня­то называть нуждой (все, что объективно необходимо человеку для его жизнедеятельности), и то, что можно определить как желание, влечение, интерес (субъективно осознаваемый побуждающий мотив деятельности, направленной на удовлетворение той или иной нужды)⁸⁹.

При ближайшем рассмотрении объективных условий осуществления потребностей обнаруживаются определенные трудности, порожденные их неоднородностью. Не такими уж они оказываются «чисто» объективными.

Когда речь идет о природных условиях, то здесь все более или менее понятно. Мягкий климат, плодородная почва, обилие растительной и животной пищи — все это, несомненно, способствует более легкому удовлетворению человеческих нужд, нежели суровый климат севера или, скажем, местность, где часты наводнения, землетрясения, извер­жения вулканов и прочие стихийные бедствия. Но ведь реальный человек — не Робинзон Крузо, живущий в изо­ляции от социальной среды. Большинство условий, от которых зависит, быть или не быть человеку счастли­вым, являются, в первую очередь, социальными. Так, войны приносят людям смерть и горе, а  мирная жизнь соз­дает благоприятные возможности для того, чтобы чело­век жил счастливо. Один общественный  строй

{360}способствует развитию свободного творческого труда, а другой делает большинство людей несчастливыми.

Но исчерпывается ли круг объективных условий осу­ществления потребностей только названными природ­ными и социальными условиями, или, образно говоря, природным и социальным климатом? Предположим, что и тот и другой исключительно благоприятны для какого-либо конкретного человека. Обязательно ли он будет счастлив?  К сожалению, совсем не обязательно. Свобода «от» автоматически не дает человеку свободы «для». Человек со слабой волей, нерешительный, не умеющий или не знаю­щий, как пользоваться предоставленными ему природны­ми и социальными благами, счастливым в большинстве случаев быть не может.

А куда мы отнесем волю, характер, ум и мировоззре­ние? С одной стороны, это качества субъекта (и мы впол­не правомерно могли бы их назвать субъективными усло­виями человеческого счастья), но, с другой стороны, как для окружающих, так и для самого человека эти условия вполне реальны, не могут быть произвольно и вдруг заменены противоположными качествами. И в этом смысле они являются объективными условиями счастья или несчастья каждого из нас.

Думается, что характер человека, его решительность или нере­шительность, сильная или слабая воля, умение или неу­мение удовлетворять свои нужды,— все это тоже вполне объективные  условия   осуществления  человеческих потребностей. Назовем их внутренними, те же, что рассматривали раньше,— внешними.

Это, конечно, условное, вспомогательное членение, так как ясно, например, что формирование характера во многом определяется социальными условиями, в которых он рождается и растет. Особенно сложно отнести в ту или иную «рубрику» здоровье — один из важнейших факторов, условий полноты человеческого счастья. С одной стороны, человек может от рождения быть либо физически сильным, либо слабым, либо здоровяком, либо хилым и болезненным, либо красивым и стройным, либо некрасивым и неуклюжим. Значит ли, что здоровье — природное объективное условие? В значительной мере это так. Но несомненно и то, что социальная среда может или способствовать укреплению и развитию человеческого здоровья, или же губительно разрушать его.

{361}Более того, социальные условия жизни родителей во многом определяют здоровье их будущего ребенка. Так, общеизвестно, что неправильное питание, употребление алкоголя, сильные и длительные отрицательные (стрессовые) эмоции родителей могут стать причиной плохого здоровья ребенка, например, его умственной отсталости. А это, в свою очередь, предопределяет характер и способности данного человека, то есть то, что мы назвали выше «внутренними» объективными условиями челове­ческого счастья.     

И все же, видя сложность, несомненную неоднознач­ность и даже условность подразделения объективных условий счастья на внешние (природные и социальные) и внут­ренние (физические, умственные и нравственные), при­мем его, ибо вся эта совокупность объективных условий диалектичес­ки противостоит субъективной способности переживания состояния счастья или несчастья.

Может ли человек быть счастливым и ощущает ли он себя таковым? Глубинное  противоречие феномена счастья, как высший вариант общего для всей живой природы противоречия между способом производства информации и способом ее использования, может быть сформулировано так: счастье формируется из потребности человека быть счастливым и из его способности быть счастливым. При этом и потребность, и способность быть счастливым содержит как объективный, так и субъективный аспект.

  Вариаций соотношения того и другого немало, причем  они могут даже принимать причудливые, парадоксальные формы. Так, например, писатель      В. В. Вересаев в одном из своих «невыдуманных рассказов о прошлом» знакомит нас с довольно необычной супружеской парой. Начинает он свой короткий рассказ так: «Насмешка судьбы соедини­ла друг с другом самого счастливого человека с самым несчастным»⁹⁰.

 Муж писателем характеризуется  как талантливейший архитектор, приносивший людям радость своим творчеством. Он молод, красив, здоров, хорошо зарабатывает. Во всем ему сопутствует удача. Жена его, напротив, - очень больное, физически угасающее существо. Из-за мно­гочисленных болезней своих она не может заниматься общественно полезным трудом, хотела бы,

{362}но не имела возможности, стать матерью, иными словами, «была соб­ранием большинства болезней и множества несчастий».

Казалось бы, абсолютно ясно, кого здесь следует считать счастливым, а кого — несчастным. Но по мере дальнейшего чтения определенность эта у читателя исчезает, более того, счастливый и несчастный как бы меняются в его воображении своими мес­тами. Имея такой отменный «набор» объективных условий для счастья, муж, выражаясь языком писателя, был, однако, нерешителен («косен и неактивен»), просыпался «по-обычному в мрачном настроении», душой его владела «мутная тоска», «он был к жизни мрачно равнодушен, она не зажигала его, в будущем он опасливо ждал от нее самого плохо­го» и т. д.

Жена же, вечно страдая от головных болей, впадая от слабости в частые обмороки, чувствуя, что дни ее сочтены, находит в себе силы постоянно вдохновлять своего мужа «на бодрость и радость» и сама постоянно ищет возможность порадоваться людям, красоте приро­ды или поэзии, «настойчиво вырабатывает для себя осо­бую, свою философию преодоления страдания» и да­же... в приближении смерти старается открыть какую-то «скрытую радостность». По словам В.В.Вересаева, она выискивает в  учении Демокрита  понятие «euthymia», которым великий древнегреческий философ обозначал высшее из благ, доступных чело­веку.

«Еu» по-гречески значит «хорошо», «thymos»—«дух». Жена архитектора переводит это понятие для себя как «радостнодушие» и основывает на нем свою формулу счастья: «Ясность духа, бесстрашие перед жизнью и перед страдань­ями — вот счастье!»⁹¹

Читая все это, невольно думаешь: вот ведь для чего еще человеку нужна философия! Ведь именно она при минимуме объективных условий для благополучной счастливой жизни может научить человека чувствовать себя счастливым. И это – не самообман, просто философия помогает человеку мудро относиться к ценностям жизни, определяя главное в них.

И все же такие философские искания полны парадоксальности,  вызывающей вопросы типа: кому лучше — несчастному богачу или счастливому бедняку? Диоген, ночующий в бочке и питающийся подаянием, счастлив, а великий писатель граф Лев Толстой, находясь еще в расцвете физических сил и умственных

{363}способностей, в зените славы, любящий и любимый, переживает тяжелейшую по­лосу в своей жизни, когда он был, судя по его «Испо­веди», совершенно и глубоко несчастен.

Объективные условия для счастья вроде бы  есть, но человек несчастен. И наоборот — объективных условий как будто и нет или же их очень мало, и тем не менее человек чувствует себя счастливым.

Можно ли отсюда сделать вывод о том, что объективные условия  не имеют определяющего значения и счастлив тот, кто просто чувствует и осозна­ет себя таковым? Так, известный французский писатель Морис Дрюон, выступая как-то по телевидению, заявил, что счастье – это, в основном, характеристика психики человека.

 Жизненный опыт подсказывает, что такой вывод был бы весьма опрометчив и назвать счастливым всякого, кто чувствует себя довольным, ра­достным, блаженным, по-видимому, нельзя. Вспомним хотя бы об ум­ственно неполноценных людях. Многие из них, будучи уже взрослыми, ведут себя как неразумные дети. При этом они могут быть постоянно веселыми, издавать ликующие звуки, им хорошо и приятно в их жалком мирке. Но разве такого «счастья» кто-ни­будь пожелает себе или своим близким?

А многим ли отличается от такого «счастья» блаженство «принявших свою дозу» алкоголика или наркомана? По существу — ничем, разве что происхождением: в первом случае мы имеем дело с результатом биологического на­следия, во втором же — с социальным недугом. Да и то - слабоумие человека, как мы уже говорили, может свою первопричину иметь в социальных условиях жизни его родителей.

Думается, даже этих примеров достаточно, чтобы подвергнуть серьезному сомнению подлинность и равнозначность «счастий» всех без исключения людей, чувствующих себя счастливыми.

Вспомним классические образы бальзаковского Гоб­сека или пушкинского Скупого рыцаря. Талант писателя позволяет нам прожить в воображении счастливую или несчастную жизнь героев литературного произведения, учиться на их ошибках и с новой силой оценить или же подвергнуть решительной переоценке те блага, которы­ми мы обладаем в нашей реальной жизни.

{364}Большие возможности в этом смысле у фантастики: ведь именно она ставит действующих лиц в совершенно невероятные, нереальные обстоятельства, с тем, однако, чтобы попытаться при этом решить вполне земные человеческие, в частности моральные проблемы. Так, писатель Еремей Парнов в фантастической повести «Проснись в Фамагусте» переносит своих героев, членов экспедиции по горам Тибета в такую часть этой местности, где реализуются  сокровенные желания людей, воплощаются в жизнь их идеалы счас­тья. Поскольку в экспедиционный отряд, по случаю, попали доволь­но разные люди, то и фантастические превращения идеального в материальное происходят у каждого по-разному.

Пакистанец контрабандист Аббас сразу же оказывается погружен­ным в атрибуты мусульманского рая: эротические танцы гурий, томная музыка, стол с восточными сладостями — и он сам, с кальяном возлежащий в центре этого райского миража (миража, правда, особенного, ощущаемого не только им самим, но и всеми другими участниками экс­педиции). Американский ученый Смит заваливает все сво­бодное пространство древними изделиями из бронзы, секрет состава которой он давно пытается разгадать. Сотрудник ЦРУ, выполняющий свое задание под видом альпиниста из Австралии, Макдональд деловито создает себе несколько гигантских по размеру  бриллиантов. 

По­скольку же все эти материализованные мечты сосуществу­ют в ограниченном пространстве некоей горной долины, то интересы людей пересекаются, приходят в противоречие друг с другом, в открытые столкнове­ния. То, что кажется благом Аббасу, вызывает  возмущение примкнувшего к экспедиции йога. Он наб­расывается на пляшущих гурий как на исча­дие зла и с помощью специальных тантрических упражнений начинает уничтожать этот мерзкий для него мираж, чем вызывает ответную ярость их владельца. Во время схватки с ним йог погибает, и вовсе не потому, что противник более силен и ловок. Стоило только йогу поду­мать о своем идеале счастья — нирване, полном слиянии с небытием, как пистолет сам стреляет в руке Аббаса, который готов поклясться, что он не хотел нажимать на спусковой крючок. Таковы уж здесь «правила игры»: каждый получает то, в чем видит свое счастье ⁹².

{365}Наблюдая за этой трагической фантасмагорией, чита­тель волей-неволей как бы примеряет на себя все эти «образцы» счастья и начинает серьезно сомневаться: а действительно ли они могут сделать человека счастливым? Вот для чего нужно искусство и воспитываемое им творческое воображение!

Но сомнения сомнениями, а вопрос остается:  существуют ли хоть какие-то объективные кри­терии, которые позволили бы отличить подлинное счастье от мни­мого, от его суррогата?

Вновь мы встречаемся с понятиями объективного и субъективного. Правда, уже под иным углом зрения: если вначале объективное фигурировало в нашем пове­ствовании как источник, необходимая материальная предпосылка счастья, то теперь объективное выступает в функции внешней оценки его истинности или ложности. Важной оказывается не только оценка своего счастья субъектом, но и другим человеком. Мы можем и должны, таким образом, прини­мать во внимание объективность субъективной оценки, то есть ее истинность. Причем оказывается, что в воп­росе счастья обманывать можно не только других, но и себя самого.

Все предыдущие размышления приводят к диалек­тике субъективного и объективного не случайно: именно во взаимодействии субъекта с объектом, то есть в про­цессе человеческой деятельности, и рождается оце­ночный аспект этой деятельности, в том числе в форме ощущения и осознания счастья или несчастья.

Если мы постоянно обнаруживаем диалектику субъективного и объективного даже на уровне повседневного, обыденного сознания, то уж, в еще большей степени, она присуща всем тем определениям счастья, кото­рые выкристаллизовывались в процессе развития философской мысли.

Известный польский философ В.Татаркевич, иссле­дуя этот вопрос, выделяет четыре понимания счастья. Два из них, утверждает он, и по сей день широко распространены, причем одно носит объективный, а другое субъ­ективный характер.

Первое понимание означает благоприятное стечение обстоятельств, везение, подарок судьбы, второе — состояние радости, блаженства, восторга.

Третье и четвертое понимания счастья более употреби­тельны в области философии, нежели в обыденной жиз­ни.

{366}Но опять-таки одно из них объективного характера, а другое — субъективного. В третьем значении счастье — это обладание высшими из доступных человеку благ, четвертое же предполагает удовлетворенность жизнью в целом.

«Эта четырехзначность, — отмечает В.Татаркевич, — является источником путаницы, ибо четыре понятия, обозначенные одним словом, имеют тенденцию к взаи­мопроникновению в сознании и образованию одного по­нятия  неопределенного  содержания,  не  соответствующего  в  точности  ни одному из четырех значений»⁹³. 

Что касается самого исследователя, то он склонен считать, что «если из множества значений, которыми обладает слово «счастье», выбирать одно, то правильнее будет выбрать именно последнее»⁹⁴. Это, считает Татаркевич,  - счастье в собственном его значении, а вот первые три значения вполне можно бы­ло бы заменить их синонимами: удача (счастье житей­ское), большая радость (счастье психологическое) и эвдемония⁹⁵ — обладание высшими и подлинными благами (выделено нами. – А.И.).

           Несколько забегая вперед, скажем, что вовсе не случайно мы выделили шрифтом именно третье  из этих значений: именно это понимание счастья будет находиться дальше в центре наших размышлений.

Отдавая должное польскому философу, тщательно проанализировавшему различные аспекты человеческого счастья, позволим, себе, однако, усомниться в необходи­мости обязательно «выбирать» какое-либо одно из зна­чений в качестве единственно правильного. Ведь сам В. Татаркевич замечает, что «если бы даже философы приняли только одно из них и исключили остальные, то обычный человек продолжал бы называть одним словом все эти четыре разных понятия»⁹⁶.

Так ли уж неправ «обычный» человек? Мы уже неоднократно убеждались в том, что многознач­ность слов разговорной речи очень часто в неявной форме отражает и выражает объективную диалектику обозначае­мого этими словами явления.

Удача, везение, благосклонность судьбы — все эти варианты первого (по Татаркевичу) значения счастья суть не что иное, как более или менее точное отражение совершенно   обязательного   объективного   фактора, источника человеческого счастья, а именно:

{367}необходи­мого сочетания благоприятных, наполненных вездесущей случайностью условий, в которых рож­дается, живет и развивается человек. Это объективный аспект, с которым мы столкнулись уже в самом начале наших размышлений о счастье.

Когда мы говорим о счастье в смысле обладания высшими благами (эвдемония), то это преимущественно (но не только, как мы убедимся позднее) также объек­тивное значение, но уже «во втором смысле», то есть касающееся  объективной оценки счастливости и несчастности. Ведь говорят же  о счастье героев, погибших за свою родину или веру. Или же, наоборот, презрительно бросают: «Несчастный трус!». При этом речь идет именно о внешней объективной оценке, а не о самочувствии героя или труса.

Что касается второго и четвертого значений счастья, то эти субъективные формы переживания отличаются тем, что одно из них обозначает более или менее крат­ковременное состояние интенсивной радости, того или иного вида удовлетворения, другое же — удовлетворен­ность человека всей жизнью. Различие между этими значениями заключается в длительности оцениваемого периода, а также в том, что в первом случае «оценщи­ком» в основном выступают чувства, во втором — разум. Сходство же здесь в том, что и то и другое обозначает субъективную оцен­ку (ощущение и осознание) своего собственного счас­тья или, наоборот, несчастья.

После такого краткого (и предварительного!— нам еще придется вернуться к нему) философского разбора значений слова «счастье» закономерно напрашивается вывод: трудно обойтись без какого-либо из них, все они, по-видимому, необходимые, частные моменты счастья как феномена. Так что  «обычный» человек, скорей всего, прав.

Не формальный анализ, сопровождаемый отбором значений, а диалектический синтез всех этих объектив­ных и субъективных оттенков, моментов способен по­мочь разобраться в сложном феномене счастья, причем синтез этот по существу должен носить не отвлеченно теоретиче­ский, а сугубо практический характер.

             Поясним это конкретнее. Предварительное рассмот­рение нашей «исходной формулы» показывает, что мы фактически имеем дело со специфическим аспектом ос­новной философской проблемы:

 {368}ведь в центре нашего вни­мания оказывается отношение объективных ус­ловий процесса осуществления жизненных потреб­ностей человека, то есть его бытия, и отражения этого процесса в ощущениях и сознании человека.

Но человек — не пассивно отражающее мир сущест­во, а существо деятельное. Только в процессе преобразования окружающего мира и самого себя человек мо­жет быть (и осознавать себя) счастливым или же несчастным. Однако — и в этом коренится вся причина сложности и противоречивости человеческого счастья — любое отражение может быть полным или частич­ным, истинным или ложным.

Чтобы постараться понять счастье во всей его проти­воречивой природе, вернемся к тем вопросам, которые были поставлены (и частично разрешены) выше.

Мы пока что ответили на вопрос о том, действительно ли и всегда ли счастлив тот, кто чувствует и осознает себя счастливым. Ответ в целом был отрицательным, хотя, надо сказать, не совсем полным. Дополнить же его сможет ответ на вопрос о том, действительно и всегда ли для счастья человека необходимы те или иные объективные условия?

Прежде всего, когда нам кажется, что все условия для счастья налицо, а че­ловек почему-то несчастлив, мы можем ошибаться. И причина ошибки – недостаточная  наблю­дательность. Оказывается, не все условия для счастья имеются у данного человека. Какая-то из потребностей, причем для данного человека очень существенная, остается неудовлетворенной. Так, для приближающегося к своему пятидесятилетию Льва Тол­стого такою потребностью была необходимость постичь смысл короткой и неумолимо прерываемой смертью человеческой жиз­ни. Отсутствие объективных условий для такого понима­ния (ни наука, ни религия не в состоянии были их ему предос­тавить) отравляло жизнь великого писателя, окра­шивало ее в мрачные тона, появлялись даже мысли о самоубийстве.

Это что касается внешних объективных условий. Столь же важно и наличие внутренних объективных условий. Так, неумение радоваться жизни, пессимисти­ческий характер мужа из вересаевского рассказа — то самое отсутствующее внутреннее объективное условие, без которого человеческое счастье невозможно.

{369}Теперь - противоположный вариант. Мы, казалось бы, отчет­ливо видим: нет никаких условий для счастья, человек обделен ими, а он, на удивление всем, счастлив. И опять ошибаемся. Человек в данном случае, как  это ему ни трудно, умудряется отыскать в окружающих обстоятель­ствах, и прежде всего — в себе самом, условия для удов­летворения очень важных своих желаний и потребнос­тей. Например, потребности преодоления страха смерти, моральной победы над судьбой, обрекающей на болезни и физические страдания. Вспомним о счастье больной женщины с ее понятием «радостнодушия». А разве не является важнейшей человеческой потребностью желание стать независимым от внешних обстоятельств, от официальных этических норм и предрассудков общества (счастье Диогена)?

В обобщенном виде в данном случае речь идет о потребности человека  при любых обстоятельствах оставаться человеком, не сдаваться, не изменять своим нравственным принципам. И конечно же, здесь решающим объективным условием удовлетворения такой высоко развитой потребности выступает то, что мы отнесли к внутренним условиям,— черта характера, которую именуют силой духа.

Конечно, можно говорить о полноте или неполноте (абсолютности и относительности) счастья людей в приведенных  примерах — это другой вопрос, тем не менее, совершенно ясно, что не учитывать объективных условий удовлетворения определенных человеческих потребностей мы не можем. Те или иные, но они всегда есть, и именно от них зависит субъективное переживание счастья или несчастья.

И вот здесь мы вновь сталкиваемся с уже обозначенной нами трудностью: как быть со «счастьем» пьяницы и наркомана? Ведь и оно порождено удовлетворением определенных потребностей, причем для этого находятся объективные условия.

Именно тут уместно вспомнить то обстоятельство, что отражение, осознание человеком своих собственных потребностей и путей их осуществления может быть как истинным, так и ложным.

Тут правомерно возникает вопрос: а что такое «человеческие потребности»? Относятся ли, например, к таковым поиски забвения в том же алкоголе?

{370}«Ничто человеческое мне не чуждо». Нередко мы применяем этот афоризм весьма произвольно и односторонне, полагая что его предназначение — в некоем оправдании человеческих пороков и слабостей, в призыве быть к ним снисходительнее.

Но о слабостях ли и о неразумных сторонах  человеческого бытия здесь идет речь? А может быть, наоборот, о самом существенном? О том, что выработано человечеством за его длительную историю, — обо всем богатстве материальной и духовной культуры? Не чужды подлинному человеку и страдания и надежды других людей, они — его собственные потребности и чаяния.

Маркс в юности писал по этому поводу так: «Человек может достичь своего усовершенствования, только работая для усовершенствования своих современников, во имя их блага. ...Опыт превозносит, как самого счастливого, того, кто принес счастье наибольшему количеству людей»⁹⁷.

Путь к счастью на наших глазах разветвляется. Как сказочная тропа, где  перед развилкой обязательно лежит камень, а на нем — надпись: «Направо пойдешь... Налево пойдешь...». Кстати, в сказке-то герой всегда выбирает путь к справедливости и искоренению зла, который, казалось бы, сулит одни опасности и лишения. Но потом оказывается, что этот путь — единственно верный и к счастью самого героя. А тот, кто прельстился легким, «готовеньким» счастьем, не требующим ни ума, ни смелости, остается в сказке в дураках. Опыт народа как раз и учит тому, что по-настоящему счастлив тот, кто приносит счастье «наибольшему количеству людей».

Неплохо бы на самом деле  иметь такие указатели! Да если бы еще надпись на них была более определенной, чем в сказке: «Направо пойдешь—счастье истинное найдешь! Налево пойдешь— на счастье мнимое набредешь!».

А впрочем, такие указатели есть. Просто не все их видят или хотят видеть. Они — в опыте человечества, а опыт этот запечатлен в его культурном наследии, к которому, кстати, относится и сказка. Как можно видеть, снова мы пришли к тому же: «Ничто человеческое мне не чуждо». Не чужды должны быть нам и те развилистые тропы, которые люди протоптали в поисках своего счастья. Присмотримся же вни­мательнее к некоторым, наиболее

{371}«важным из этих совсем не сказочных, реальных разветвлений пути человека к счастью. Присмотримся и наверняка обнаружим то, что окажется полезным в нелегком деле каждого из нас: строительстве собственного и других людей счастья.

Вот одно из главных разветвлений. В одну сторону ведет путь к счастью людей сильных, активно стремя­щихся к изменению мешающих счастью об­стоятельств, в том числе и своих собственных способнос­тей, черт характера. Это счастье борцов и героев!

В другую сторону тянется довольно широкая и утоп­танная тропа к счастью слабых, бессильных или же от­чаявшихся и смирившихся.

На такие две количественно неравные группы всегда делилось и делится человечество, причем деле­ние это обусловливается не только случайностью волевого вы­бора и не только биологически наследуемой силой или слабос­тью, а и вполне реальными социальными условиями чело­веческого бытия.

Но все же — неужели только счастье сильных духом достой­но именоваться счастьем подлинным? Попробуем разоб­раться в этом вопросе.

Уход от борьбы, уход от активной деятельности при­нимает различные формы. Одна из них для нашего ана­лиза, можно сказать, классическая, так как очевидно, что это — счастье мнимое. Имеется в виду пьянство и употребление наркотиков. По признанию одного из бывших наркоманов, выступившему по телевидению, первое время употребления им наркотиков давало ему ощущение собственного величия, ощущение того, что он ничего не боится и на голову выше других.  Это, как он выразился:  «Было то, чего мне не доставало».

Вот ведь как все «просто»: не можешь стать великим и значимым в реальной жизни, уйди в жизнь выдуманную, искусственную, нереальную. Или – вообще уйди из жизни! И конечно,  наркомания (вместе с алкоголизмом и суицидом) – это  один из самых ужасных и ярко выраженных способов такого ухода. Но сколько на свете существует менее явных способов ухода из жизни: необузданный секс, азартные игры, и даже - внешне очень активная, но лишенная всякого духовного смысла материальная деятельность.

{372}Мнимость такого «счастья» прежде всего в том, что оно оказывается предательством не только общественных, но и самых интимных, лич­ных интересов данного человека. Счастлив ли в конеч­ном счете алкоголик или наркоман, люди, поддавшиеся этим формам утешающего (а если быть точным—тор­мозящего, отупляющего) воздействия на психику? В дан­ном случае нет места для сомнений: ведь они предают и уничтожают не только свою социальную природу, из­меняя своему общественному предназначению и уходя в мир сомнительных, призрачных, сиюминутных удовольствий. Они предают и уничтожают, как это хорошо из­вестно, и свою биологическую природу, получая неизбеж­ное возмездие за пренебрежение научным,  моральным и религиозным опытом человеческой культуры.

Итак, когда человек не в силах удовлетворить свои насущ­ные потребности и изменить окружающий мир в действи­тельности, он совершает это в своем воображении. Иногда такое мысленное изменение бывает абсолютно иллюзорным.

Зигмунд Фрейд считал ярким и распространенным проявлением такой иллюзии религиозную веру. С ним согласны и другие атеисты.

Автор данной книги тоже долгое время разделял подобную точку зрения и старался подавить в себе как нечто недостойное присущее ему самому чувство веры в высший разум. Впрочем, знаменитые определения религии со стороны атеистов - «опиум народа», «фальшивые цветы» и т.д., –  надо честно признать:  они ведь на самом деле выражают вполне реальную сторону религиозной веры: для многих поколений людей она действительно была утешением-усыплением, утешением-отвлечением в их  отчаянно несчастной ре­альной жизни.

Так что, если вера нужна человеку лишь для того, чтобы убежать, спрятаться от жизни, от общества, то она действительно потакает его слабости. Общеизвестен тот факт, что эпохи войн и эпи­демий всегда переполняют храмы молящимися (просящими) людьми, а это свидетельствует о том, что к религии и религиозной вере этих лю­дей часто гонит только отчаяние и страх, полная несчастий земная жизнь. Счастье отчаявшихся и слабых...  Не станем осуждать этих людей, они в большинстве своем не виноваты, но все же их вера – это слепая вера, вера в чудо.

{373}Однако вера может быть и другой. В содержание молитвы обязательно входит просьба. Большинство молящихся просит Бога о продлении своей и близких жизни, о здоровье, материальном благополучии и явное меньшинство – о том, чтобы Бог помог им стать мудрее, чище и сильнее в духовном смысле. Думается, что только вера последних носит не слепой, а осознанный характер и придает человеку мужество и величественный смысл жизни, дает ему силы для преодоления трудностей в реальной жизни и в реальной борьбе. Особенно, если человек  верит в смысл жизни и в свое предназначение.

Мы уже говорили  в нашей книге об абсолютной и относительной истине, об абсолютной и относительной свободе, сейчас мы говорим о счастье как о феномене и понятии, которое самым непосредственным образом связано с истиной и свободой. И оно – счастье – тоже обладает характеристиками относительности и абсолютности. Относительность и истины, и свободы, и счастья – это некая недостаточность, некое уклонение от идеала. Поэтому счастье слабого человека – это относительное счастье, а в худшем случае,  вообще, -  мнимое счастье, псевдосчастье. Особенно, если человек для того, чтобы чувствовать себя счастливым, отказывается от реальной жизни. Ведь это заставляет человека терять свою сущность, состоящую в том, чтобы быть свободным и творческим существом.

Однако можно быть сильным и сугубо практичным человеком, жить в обществе и в то же вре­мя быть враждебно, паразитически настроенным по от­ношению к другим людям. Всегда немало было таких любителей строить свое счастье за счет других. А такое  счастье - является ли оно подлинным?

Опять мы оказались на развилке: с одной стороны, счастье общественного человека (каковым он и должен быть согласно его внутренней природе), с другой сторо­ны — счастье индивидуалиста, эгоиста.

Вновь и вновь возникает воп­рос: можем ли мы подходить со своими оценочными суждения­ми к людям, полагающим, что они счастливы? Многие мыслители давали и дают на этот вопрос отрицательный ответ. И. Кант, например, считал, что принцип счастья вообще слеп к различению добра и зла. Иными словами,

{374}и тот, кто живет добродетельной жизнью, и тот, кто совершает одно злодейство за другим, одинаково, с этой точки зрения, могут быть счастливыми.

Кроме злодейства существуют и менее откровенные формы проявления антиобществен­ного счастья. Например, счастье наемного солдата, кото­рое он испытывает, когда в его услугах возникает потре­бность. А она ведь появляется только в том случае, если подготовляется или ведется война, несущая величайшие несчастья и бедствия большинству людей.

Когда 30 июля 1914 года Австро-Венгрия объявила войну Сербии, Уинстон Черчилль писал своей жене: «Все движется к катастрофе, к крушению. Мне интересно, я испытываю подъем и счастье. Ужасно, не правда ли? Приготовления к войне захватывающе увлекательны для меня». И дальше несколько слов снисходительного самоосуждения: «Молю Бога простить мне эти отвратительно легкомысленные настрое­ния»⁹⁸.

Легкомыслие здесь, конечно,  ни при чем. Настроение Черчилля вызвано возможностью проявить себя в сложной обстановке и сделать блестящую карьеру. «Для кого – война, а для кого – мать родна».

Да, существует и такая форма счастья. И находятся мыслители, которые возводят это фактическое положе­ние дел в статус «вечного закона»: всегда счас­тье одних людей складывалось, а следовательно, и долж­но складываться за счет несчастья других.

Одни из мыслителей делают этот вывод с грустью: такова, мол, жизнь, таковы люди, и ни­чего здесь не поделаешь. Другие - принимают подоб­ное положение дел, можно сказать, восторженно. Так, с точки зрения Ф. Ницше, высший род счастья — господство, власть. Иисус Христос, считает этот философ, проповедует рабскую мораль, мораль добрых, то есть слабых. Отметим для себя сразу же, насколько софисти­чески произвольно здесь отождествление добрых со сла­быми. Сильная личность, по Ницше, это — злая личность, она проповедует господскую мораль, а наиболее сильные представители таких личностей: «сверхчеловеки», вооб­ще стоят над моралью, точнее — вне ее.

Ницше подмечает, что религиозная мораль терпения и упования на вознаграждение в небес­ном царстве за земные муки —это

{375}мораль рабов, мораль маленьких и слабых. Жажда братства и товарищества реа­лизуется как стадность овец перед лицом пастыря, потребность надежды на счастливое будущее утоляется иллюзиями, не поддаю­щимися непосредственному и немедленному опроверже­нию, а поэтому наиболее живучими. По выражению К. Маркса, все это - фальшивые цветы, маскирующие цепи рабов. Реаль­ными (вот они: давят и звенят!) остаются лишь сами цепи. Реально осуществляется лишь одна потребность— в немедленном утешении.

Но почему добрый—обязательно всегда сла­бый? Разве из опыта не известно, что по-настоящему сильный человек, как правило, бывает и очень добрым к другим людям? По-видимому, с точки зрения Ницше, слабость такого человека в том, что он не способен достичь «высшего счастья»— господ­ства, власти, которых в  обществе можно добиться, лишь угнетая и растаптывая других людей.

В данном случае все зависит от понимания того, что такое счастье. Счастье самопожертвования, милосердия, с точки зрения Ницше, это, конечно, удел слабых, неподлинное счастье.

Воля есть важнейшая составляющая человеческой души, но она отнюдь не сводится к воле к власти в ницшеанской ее интерпретации. Вот лишнее доказательство важности диалектического метода мышления: человеческая воля не есть нечто догматически неизменное, она, как и все на свете, претерпевает  сложный и трудный путь развития.

Однако прежде чем возразить Ницше, следует возразить Шопенгауэру: он «был отчасти прав, когда погружал волю в природное дочеловеческое бытие – это показывает эволюционный характер воли, ее укорененность в стихии инстинкта. Однако очень важно увидеть в воле и нечто исключительно человеческое – способность обретать себя как самостоятельное и уникальное существо, ценность которого не уступает ценности рода и общества»⁹⁹.

Исходное проявление воли – это воля к самосохранению и продолжению рода. Воля к власти – это новая эволюционная ступень развития воли. Но и на этой и на прочих стадиях своего развития воля проявляет свою диалектическую противоречивость

{376}(без этого не было бы и ее развития): воля к власти проявляет себя не только как власть над миром, но и как власть над собой. И та, и другая могут быть разрушительны для ее носителя. Поэтому в своих высших «…конструктивных формах – воля есть воля к вдохновению, - воля к познанию и творчеству, воля, рождающая мир культуры»¹⁰⁰.

Поэтому не может быть такого «вечного закона» социального бытия: силь­ные рождены для того, чтобы упиваться реальной властью, а слабым остается только находить свое счастье в грезах. Особенно против последнего  всегда резко выступали лучшие умы чело­вечества. Гольбах писал: «Если кто воскликнет: "Ос­тавьте мне заблуждение как утешение!"— не слушайте его. Не стоит искать утешения в объятиях палача, без­рассудно принимая его за друга. Истина никогда не мо­жет сделать вас несчастными: только она по-настояще­му утешает людей...»¹⁰¹

И потом: иллюзорным, в конце концов, оказывается не толь­ко счастье рабов, но и счастье господ. Критика счастья господ возникла в философии в фор­ме критики счастья-удовольствия. Чувственное счастье или моральное счастье? Удовольствие или долг? Такова дилемма, родившаяся в процессе  осмысления воцарив­шегося в мире разделения людей на господ и рабов.

Казалось, либо одно, либо другое. Слить и то и другое воедино не представлялось возможным. Сама жизнь не допускала такого соединения: либо ты бессовестный властелин и богач, либо достойный и честный человек, но тогда ты должен смириться с бедностью и лишениями, и в этом случае счастье твое не в обладании политической властью, материальным богатством, а в неуклонном следовании некоей системе нравственных принципов, в соответствии с которыми ты сознательно создаешь свой образ жизни. «Быть или иметь?»— вот как часто звучал вопрос о счастье. При этом основной тезис критиков счастья тех, кто имеет власть и богатство, таков: путь к удовольствию — путь псевдосчастья. Во-первых, как считал Сократ, удовольствия и наслаж­дения, не управляемые разумом и мерой, лишают всякой радости и приводят к физическим и нравственным страданиям. Во-вторых, как, например, говорили  киники, даже в чисто коли­чественном отношении, в том числе и у самых богатых людей, удовольствие

{377}занимает весьма незначительное место в жизни. В детстве и юности человека постоянно заставляют делать не то, что хочется, а там незаметно приходит старость с ее болезнями и немощью. Так стоит ли посвящать свою жизнь погоне за удовольствиями, которые по природе своей или редки, или вредны? Не лучше ли избрать трудный, но верный путь счастья-справедливости?

В истории человеческой мысли были попытки как-то сочетать гедонизм (учение о наслаждении как высшем благе и критерии человеческого поведения) с доброжелательным отно­шением к другим людям. Наиболее интересные попытки такого рода связаны с именами Эпикура, французских философов-материалистов, утилитаристов и др. При всем различии учений всех этих философов основная мысль их одна: да, счастье—в наслаждениях и удовольствиях, но они должны быть разумными и не приносить вреда ни самому человеку, ни окружающим.

Неприятие  счастья удовольствий породило в античное время несколько направлений практической философии, и прежде всего упомянутую выше философию киников. Мы уже не раз говорили об одном из основателей и выдающемся представителе кинизма — о Диогене Синопском, о ко­тором большинство людей знает как о чудаке, жившем в бочке (амфоре из-под вина) и среди бела дня с зажженным фонарем искавшем в толпе Человека.

Долгое время недооценивали кинизм и историки, в том числе историки философии. А между тем он был весьма интересным и серьезным явлением человеческой истории, просуществовал почти тысячу лет и отразил в себе  мировоззрение социальных низов античного общества: рабов, свободной  бедноты, неимущей интел­лигенции. Киническое понимание счастья — служение добродетели. А в чем состоит добродетель?

Киническая этика прославляла честную бедность и тру­долюбие, впервые в истории объявляла человеческий труд благом и мерилом человеческой ценности. Старший друг и учитель Диогена Антисфен утверждал, что «тот, чьи интересы связаны лишь с земными благами и чей ум ограничен этими зыбкими и узкими ценностями, не является мудрецом.., но уподобляется тому животному, которое черпает удовольствие, копаясь в грязи...». «Он доказывал, что добродетели можно научить­ся; что

{378}благородство и добродетельность — одно и то же. Для счастья достаточно одной добродетели, а она нуждается лишь в Сократовой силе. Добродетель же состоит в делах и не нуждается ни в многословии, ни в науках. Мудрец сам себе довлеет, ибо все, что принадлежит другим, принадлежит и ему. Безвестность, как и труд,— благо. Мудрец живет не по законам государства, а по законам добродетели»¹⁰².

Традицию отрицания чувственного удовольствия, как главного компонента счастья, продолжили стоики, а затем она, уже в весьма измененной форме, вошла в христианское религиозное учение. Изменение состояло, главным образом, в том, что если киники и стоики про­поведовали умственное, моральное и физическое совер­шенствование человека здесь, на земле и для земных дел, то христианская религиозная философия на первый план в достижении добродетели выдвигала смирение и отрешенность от всего земного.

Итак, вернемся все же к вопросу: что такое счастье эгоиста? Чтобы убедиться в том, что такое счастье – это относительное счастье или даже, в крайнем его проявлении, - псевдосчастье, прибегнем к методу доказательства от противного. Предположим, что Ницше прав, а все нападки на такое счастье - счастье сильного эгоиста - со стороны тех, кому оно недоступно, это не более чем лицемерные рассуждения лисы из известной басни Эзопа о незрелости винограда, до которого ей не удалось добраться.

Сначала, однако, придется поразмыслить в общих чертах о том, что же такое эгоизм. Нередко в это слово вкладывается слишком широкое и поэтому неверное со­держание. Иногда эгоистом считается человек, заботя­щийся о себе. Однако это еще не эгоизм. Подобное отождест­вление неверно, оно есть отголосок абстрактного противо­поставления личного благополучия и счастья долгу, когда последний понимается только как забвение личностью своих собственных желаний и радостей.

«Но забота о себе — не эгоизм. Забота о себе состоит в удовлетворении человеческих желаний, а эгоизм — это удовлетворение своих желаний за чужой счет. Мы мо­жем признать, что забота о себе является существенной чертой человеческой натуры». Эгоизм — это бесчеловечность, «когда интересы других {379}людей приносятся в жертву собствен­ной выгоде. Крайним проявлением эгоизма является такая форма организованного насилия, как война»¹⁰³.

Забо­титься о себе, но не быть эгоистом — именно этот принцип отстаивали и Эпикур и Гельвеций, но сделать этот принцип максимой своего по­ведения чрезвычайно непросто, чаще всего это означает—прийти в резкое противоречие со всем укладом окружающей человека  жизни.

Представим себе «стопроцентного», «абсолютного» эгоиста, который ни в грош не ставит ничьи интересы и потребности, кроме своих собственных. Такой человек счастливым быть не может. Ведь его мысли и поступки сразу же восстановят против него все ближайшее окру­жение: родственников, соседей, сотрудников, сограж­дан. Не имея ни в ком опоры, такой эгоист не будет способен осуществить ни один из своих эгоистических планов. Поэтому жизнь показывает, что эгоисты скры­вают свое мировоззрение, лицемерят.

И все же, если даже предположить истинность тако­го, с поправками, эгоистического счастья, следует приз­нать, что оно очень непрочно. При­нуждение других людей к подневольному труду, наси­лие, войны, то есть те классические способы, с помощью которых господствующие классы всегда утверждали свое счастье, периодически приводили и приводят к возмущению экс­плуатируемых масс и социальным революциям, свергаю­щим «счастливых» тиранов.

В первом разделе нашей работы мы уже обратили внимание читателя на то, как Платон понимал проблему соотношения отдельного человека и общества. Насколько Платон глубже некоторых современных нам философов, призывающих решать сформулированную Кантом проблему: «Что я должен делать, чтобы быть человеком» - посредством откровенного и абсолютного  эгоизма, прекрасно показано в книге Гуннара Скирбекка и Нилса Гилье «История философии». Это настолько важная тема, что позволим себе привести обширный фрагмент из этой книги: «…По Платону, эгоизм является не просто моральной ошибкой. Эгоизм выражает тот факт, что люди принципиально не понимают, что означает быть человеческим существом. Они не понимают {380}того, что личные интересы и общественные интересы совпадают; что общество не есть нечто внешнее по отношению к самодостаточному индивиду; что человек существует всегда в сообществе. Эгоист подобен душевнобольному, который считает, что он может стать ногами в бадью и расти, как дерево. Он абсолютно не понимает, что значит быть человеком. Выразим это другими словами. Противопоставление эгоизма и альтруизма предполагает различие между индивидом и обществом, против которого возражает Платон. Индивид и общество самодостаточны только в абстракции. В реальности люди и общество не существуют друг без друга.

Так называемое противоречие между желаниями индивида и общественным долгом является, по Платону, заблуждением. В правильном обществе то, что желает индивид, является тем, что требует от него общество, а именно: каждый человек стремится к реализации своих наилучших качеств и удовлетворению своих действительных потребностей посредством разделения труда, основывающегося на справедливом распределении профессиональных обязанностей.

Согласно Платону, жалующиеся на недостаток свободы в идеальном государстве не понимают, в чем заключается их собственное благо, что свобода заключается в свободной реализации их собственной жизни, а это возможно только в сообществе. Полагающие, что Платон посягает на основные человеческие права, не понимают (сказал бы, вероятно, Платон), что права в отличие, скажем, от зубов и волос, не являются тем, чем люди обладают независимо от сообщества. Права неразрывно связаны с ролью и функциями, которые люди выполняют в обществе»¹⁰⁴.

Знаменитый лозунг эгоиста «после нас хоть потоп», перестал в наше время носить оттенок всего лишь некоей циничной бравады и приобрел буквальный и зловещий смысл: эгоисты вполне могут лишить людей, в том числе и подобных себе эгоистов, будущего. Угроза самоубийственной ядерной войны, крайнее обострение экологического и прочих глобальных кризисов наглядно демонстрирует потенциальное единство человечества, исходящее из его внутренней общественной сущности. Все люди — и сильные и слабые, и добрые и злые, и эгоисты и альт­руисты—живут

{381}на одной планете, поэтому счастье и вообще жизнь каждого, в том числе и неисправимого эгоиста, становятся реально, чувственно-наглядно за­висимыми от счастья и жизни всего человечества.

Да, действительно, никуда не деться от факта, что счастье людей длительное время формировалось в усло­виях общества, где человек  отчужден от другого человека, от своего труда и его результатов. Но строить теорию счастья, исходя лишь из этого эмпирического факта, слепо веря в его незыбле­мость, значит строить ее на песке.

Только близо­рукие  ученые и политики в знаменитом положении Геге­ля: «Все действительное разумно; все разумное действи­тельно» - усматривают оправдание и благословение всего существующего. Под действительностью диалектик Гегель понимал не все существующее, а только то, что разумно, то есть исторически необходимо.

Так вот, счастье разорванного, разъединенного человечества иллюзорно, абстрактно и не­действительно. 

Выход из этого состояния разорванности, абстракт­ности люди искали издавна, причем решали эту сложную проблему не только и не столько теоретически, сколько практически. Часто эти поиски были в основе своей направлены лишь на переделку человека, его внутреннего мира (как это было у киников, стоиков, христиан и т. д.) без попыток изменения материальных ус­ловий счастья или несчастья. Однако нельзя отрывать внутренний мир человека от внешних условий его бытия. Да, счастье человека зависит от его ценностных установок, но оно зависит и от вполне реального «очеловечивания»  реальных обстоятельств человеческой жизни. 

Итак, абсолютно истинное счастье — это счастье сильных и доб­рых. Его создателями и носителями выступают в идеале – Герои и Святые, а из числа обычных людей - борцы за  реальное счастье, активные деятели, не мы­слящие своего личного благополучия без счастья других людей.  

Далеко не все со­гласятся с таким выводом, и более всего - те специалисты-этики, которые придерживаются в вопросах счастья позиции релятивизма. Советы о до­стижении счастья, замечает В. Татаркевич, бывают не только различными, но и прямо

{382}противоположными: одному для своего счастья нужно делать то, чего другой как раз должен избегать. Некоторые вообще считают, что каждый говорит о счастье правду, если имеет в виду только самого себя. Может даже казаться, что проблемы счастья не только относительны, но — целиком индивиду­альны: сколько людей, столько рецептов счастья. С такой крайней позицией В. Татаркевич не соглашается, с его точки зрения, «способы достижения счастья удает­ся свести к определенному числу типов»¹⁰⁵.

Однако даже такое, умеренное, дробление счастья на «типы» без нахождения в них чего-то объединяющего их, приводит к непреодолимым затруднениям.  Так, например, в этом случае любой из нас может давать советы только своим собратьям по «типу». Воспитатель­ские усилия родителей или учителя будут тщетны, если их питомец принадлежит к иному, нежели они сами, типу. Если человек чувствует себя счастливым оттого, что его коллега терпит неудачу в своей служебной карь­ере, или оттого, что он имеет возможность упиваться собственной властью и унижениями своих подчиненных, то, исходя из типологи­ческого стиля мышления, бесполезно доказывать этим людям, что их счастье ложно и что есть другое, истинное счастье.

Платон всегда  резко выступал против такого субъективистского понимания счастья и в полемических беседах требовал от разбора мнений о том, кому что кажется справедливостью и кому что представляется счастьем, переходить «…к созерцанию того, что есть справедливость или несправедливость сама по себе и чем они отличаются от всего прочего и друг от друга, а от вопросов о том, счастлив ли царь своим золотом, - к рассмотрению того, каково в целом царское и человеческое счастье или несчастье и каким образом человеческой природе надлежит добиваться одного или избегать другого…»¹⁰⁶.

Это поразительно! Ни один человек не пожелает носить фальшивые бриллианты, думая, что это драгоцен­ное украшение. Ни один человек не пожелает выпить отраву под видом лекарства. И в том, и в другом случае люди постараются принять какие-то конкретные меры против обмана и самообмана. И те же люди преспокойно, да еще часто и напоказ, носят «фальшивые цветы» {383}вещ­ного богатства, дутого авторитета и т.д. Их не беспокоит, что расплата за  этот самообман может оказаться самой беспощадной.

Самое страшное, по мнению Сократа, - быть обманутым самим собой, ибо в этом случае, куда бы ты ни пошел, обманщик всегда следует за тобой.

Многим известна повесть Л.Н.Толстого «Смерть Ива­на Ильича». Достаточно умный, расторопный, везучий чиновник уст­роил свою жизнь очень удобно, в смысле полного пре­обладания маленьких радостей над какими бы то ни было печалями и волнениями. Никакой он не злодей, не преступник, не сверхчеловек, скорее, своеобразный эпи­куреец, в состав наслаждений которого, правда, не входит наслаждение радостями искренней дружбы, подлинной любви, помощи нуждающимся. И все было приятно, уютно и прекрасно до тех самых пор, пока он — Иван Ильич — не заболел серьезно, неизлечимо и не оказался наедине со своими мыслями и своей совестью в ожидании неминуемой смерти. И не физическая боль была основной причиной его мучений, но боль нравственная, ибо пе­ред лицом смерти мгновенно произошла переоценка ценностей: все, что ему казалось необходимым для счас­тья — богатство, служебная карьера, выгодная женитьба, игра с приятелями в винт,— все это вдруг оказалось со­вершенными пустяками, почти без остатка заполнивши­ми прожитую им жизнь так, что, кроме нескольких от­радных воспоминаний детства, ничего ценного в этой его жизни не осталось, и она предстала перед его мыс­ленным взором ужасающе бессмысленной.

Каждый человек рано или поздно, остается наедине с самим собой, и кто знает, сколько в эти мгновения про­исходит драматических озарений, какие муки испытыва­ют те, кто избрал путь ложного счастья! Воистину «Пом­ни о смерти!». Но не для того, конечно, чтобы гасить улыбку радости мыслями о неизбежном физическом кон­це, а для того, чтобы выработать привычку  силой воображения оценивать меру счастливости и несчастности своей жизни как бы со стороны, рассматривая ее как нечто целое, включающее в себя и то, что она оставляет людям.

Возможно, Лев Толстой в своей повести и слишком категоричен, и жизнь  Ивана Ильича следовало бы оценивать не в черно-

{384}белых тонах: истинное – ложное, настоящее – не настоящее. Человек действительно был счастлив, но счастье его было относительно: относительно того периода времени своей жизни, в котором он был физически здоровым и радовался разного рода телесным удовольствиям. Но вот здоровье исчезло и с ним исчезли чувственные радости, ради которых человек, собственно,  и жил. Другого счастья у этого человека просто не было.

Невольно вспоминается образ другого умирающего человека - Эпикура, спокойно и ласково прощающегося в письме со своим другом.  Письмо наполнено  чувством благодарности за все доброе и прекрасное, что было в жизни его автора. Он уходит из жизни счастливым. Нет, не был Иван Ильич в течение своей жизни подлинным эпикурейцем.

Так есть ли критерий истинности, подлинности счастья? Конечно, есть. Он тот же, что и критерий любой истины — прак­тика. Взятая во всем ее объеме историческая практика. Сама история развития человечества. Проблема счастья в конечном счете разрешается не теоретически, не в схоластических спорах мудрецов, а практически. Исто­ричны не только поиски-размышления того, что же та­кое счастье, но прежде всего — пути формирования, со­зидания человеческого счастья.

В процессе производства человек формирует и развивает свои потребности, в том числе и потребность обобщающего, интегрирующего свойства — потребность в счастье. Изменяются обстоя­тельства, изменяются потребности, изменяется сама при­рода человека, а следовательно, и его понимание счас­тья. Иными словами, содержание человеческого счастья носит исторический характер. Исторически меняется глу­бина, содержание того состояния удовлетворения осуществившимися потребностями, которое мы называем счастьем. Потому что возрастают и становятся более глубокими и зрелыми человеческие потребности.

От элементарных биологических потребностей человек (как каждый из нас, так и челове­чество в целом) поднимается до таких специфических че­ловеческих, социальных потребностей, как потребность в общении, в нравственном и эстетическом самосовер­шенствовании, в поисках истины и т. д. Причем упомяну­тое развитие — и это сегодня научно доказано — проис­ходит не в

{385}результате эволюции якобы запрограммиро­ванных в генах способностей, а единственно возможным путем — в процессе труда, освоения каждым человеком материальной и духовной культуры, созданной его пред­шественниками.

Счастье «высшей пробы», подлинное челове­ческое счастье — это возможность быть и ощущать себя всесторонне развитой — в физическом, умственном и нравственном отношении — личностью. Счастье быть и ощущать себя реализовавшейся – творческой и свободной личностью.

Итак, человеческое счастье, его наполненность, со­держание создаются, формируются исторически. От простых, элементарных, относительных видов счастья — сытости, без­опасности, здоровья (они тоже очень важны) человек поднимается до освоения сложных видов счастья: независимости, свободы, духовного общения, служения людям, поиска истины и борьбы за нее, творчества. 

Причем движение от счастья относительного к счастью подлинному, абсолютному, от простых видов счастья к сложным проис­ходит не линейно, в виде подъема «со ступеньки на ступеньку». Здесь возможны и остановки, возвраты вспять и т. д. Прежде всего следует подчеркнуть, что человеческое общество не могло бы существовать, если бы выполнение его моральных установок не доставляло чув­ства удовлетворения его членам. Усвоенные в результате воспитания, моральные нормы становятся внутренним побуждением личности. Так что чувство счастья от вы­полненного долга было известно людям издавна. Поэтому И.Кант, несомненно был неправ, называя счастье себялюбием и низводя его только к материальному практическому принципу, основанному  на  одном лишь ощущении приятного от существования какого-нибудь предмета.¹⁰⁷ Если придерживаться этой позиции, то ощущение приятного – это счастье, а ощущение возвышенного – это уже не счастье?        

На самом же деле соотношение простых и сложных видов счастья носит диалектический характер. Диалек­тика и определяет верный подход к сочетанию этих видов счастья в жизни каждого из современных нам людей.

Заблуждение (а мнимое счастье — один из наиболее трагических видов человеческого заблуждения) возни­кает тогда, когда

{386}какая-либо, причем несущественная, часть абсолютизируется и принимается за единственно возможное, целое. Так, если человек все счастье видит в поисках и поглощении пищи или в сохранении своего здоровья, то естественно, что он часть принимает за целое, а значит, заблуждается, избирает для себя путь относительного, а зачастую и  мнимого счастья.

Однако если человек, видя смысл жизни в активной общественно полезной деятельности, в творчестве и в то же время умеет наслаждаться семейным уютом, любит  прогулки и гордится успехами своих детей, то вряд ли имеет смысл противопоставлять «простые» виды его счастья сложным и развитым. В данном слу­чае и те и другие составляют гармоничное целое. Именно в этой гармонии — полнота человеческого счастья.

Если раньше, рассуждая о подлинном и мнимом, абсолютном и относительном счастье, мы пользовались наглядным образом расхо­дящейся дороги, то можно еще прибегнуть к образу ветвис­того дерева. Ветви и листья это то, что мы обозначили как простые, или элементарные, виды счастья; стволу и корням же на нашей условной схеме будут соответство­вать сложные, развитые виды счастья, определяющиеся социальной сущностью человека. Известно, что наиболее здоровым и красивым дерево бывает тогда, когда раз­виты и не повреждены все главные его части: и крона, и ствол, и корни. Предположим, буря обломала часть ветвей. Дерево в этом случае, переболев, вполне может сохранить свою жизнеспособность, и со временем ствол даст новые побеги. А вот если серьезно будут повреждены  корни и ствол, оно может зачахнуть либо погибнуть совсем.

Подобно ветвям, листьям и другим частям дерева, отдельные виды человеческого счастья, взятые порознь, не составляют целого (поэтому тот, кто пытается поль­зоваться частью как целым, обладает неполным, абстрактным, либо даже мнимым счастьем), все они — лишь элементы этого целого. Но среди них есть более или менее существенные и важные, а есть даже совершенно незначительные.

Поскольку истина всегда конкретна, а конкретное есть единство многообразного, постольку, следовательно, истинное сча­стье — это конкретное единство его многообразных мо­ментов.

{387}Мы уже подчеркивали то обстоятельство, что ис­торизм феномена счастья не состоит в прямолинейной замене простых видов счастья сложными. И в диалек­тике такого развития имеется еще один важный аспект: сами «простые» элементы в процессе развития человека также изменяются, развиваются, наполняются принци­пиально новым смыслом. Так, чувство любви между мужчиной и женщиной может и должно развиваться, приобретая все более сложные и возвышенные формы: любви-страсти, любви-дружбы, любви-целостности, любви-сотворчества ¹⁰⁸.

По мере исторического развития человеческой чувственности растет богатство эстетичес­ких потребностей, а вместе с ним и эстетическое богатство человеческого  счастья.  Современный  культурный человек не может быть вполне счастливым вне активной сопричастности его к искусству.

Результат исторического измене­ния таков: простой, данный от природы орган слуха человека постепенно превращается в «музыкальное ухо», простой орган зрения становится глазом, способным чувствовать кра­соту форм и красок.

Нечто подобное происходит и со всеми другими «простыми» (теперь уже настала пора окон­чательно взять это слово в кавычки) видами сча­стья.

Иногда социально различные явления мы продол­жаем обозначать одним и тем же словом, упуская из виду, что века человеческого развития радикально изменили в данном случае содержание. Разве одно и то же: эротическая любовь  и любовь-дружба, лю­бовь—духовное родство, сотворчество, любовь-самопожертвование? Или - материнство и отцовство тех людей, которые усыновляют детей-сирот  в тяжелые годы войны или других массовых бедствий. Как далеко отстоит это благородное явле­ние от простого следования биологическому инстинкту, чем в своем исходном начале и было родительское чув­ство.

Таким образом, высказывание «Ничто человеческое мне не чуждо» наполняется еще одним оттенком смыс­ла. Все биологические потребности развитого челове­ка приобретают новый смысл: вливаясь в социальный контекст бытия и наполняясь подлинно человеческим со­держанием, они теряют свой некогда

{388}эгоистический, ин­стинктивный смысл и приобретают значение необходи­мых элементов истинного человеческого счастья.

Историчность содержания человеческого счастья предполагает, что с развитием человека развиваются также и чувство удовольствия и понимание долга. Антагонистичность этих видов счастья преодолевается, ибо спектр человеческих удовольствий пополняется и удовлетворением от осознанного и выполненного долга. Иными словами, удовольствие как важнейшая субъек­тивная составляющая все более начинает приобретать моральную окраску.

Человек, совершивший самоотвержен­ный поступок, чувствует себя счастливым просто уже по той причине, что смог это сделать. Причем добро не нуждается ни в вознаграждении, ни в благодарности. Человек действует по внутренней потребности, потому что не может иначе.

Обосновывая идею историчности и истинности (кон­кретности) человеческого счастья, нельзя не предвидеть возможные возражения скептиков-релятивистов, кото­рым неизбежно будет казаться, что мы вгоняем такое интимное состояние человека, как счастье, в некое «прокрустово ложе» общезначимых требований.

Вот, к примеру, одно из таких возражений: разве нельзя назвать счастливым здорового, материально обес­печенного, да к тому же еще молодого и влюбленного человека? Счастливым без всяких высоких рассуждении и без всякого исторического подхода! Ведь такой человек счастлив всегда: и в наше время, и двести лет назад. Не так ли?

Согласимся: да, такой человек несомненно счастлив. И все же при этом хочется добавить: счастлив этот че­ловек и  в  это время. Иными словами, во-первых, не каждый признает достаточность одних только перечис­ленных компонентов счастья (вспомним нравственные страдания Л. Н. Толстого) и, во-вторых, счастье такого рода преходяще. Хотя мы и не отнесем его в разряд мнимого, неподлинного, однако это— небезусловное счастье. Небезусловное – значит, относительное.

Именно  такой  вид  счастья,  в  основном,  и  находится  в центре внимания В. Татаркевича, и даже этот термин взят нами из его работы. Но опять-таки нельзя согла­ситься с известным исследова-

{389}телем проблемы счастья, и вот в каком аспекте. По Татаркевичу, всякое сча­стье небезусловно. В предисловии к своей книге он приз­нается, что хотел назвать ее «Об относительности сча­стья», и хотя впоследствии отдал предпочтение более нейтральному названию, эта тенденция относительно­сти, небезусловности счастья в содержании его работы прослеживается довольно отчетливо.

Мы не можем согласиться с релятивизмом принци­пиально, даже с теми или иными оговорками, как у В.Татаркевича. Весь исторический опыт человечества свидетельствует, что наряду с преходящим и небезуслов­ным счастьем есть и другое счастье — высшее и без­условное, подлинно человеческое. Именно о нем всегда мечтали философы и ста­вили на себе более или менее успешные эксперименты, когда им казалось, что они его нашли.

Если говорить в общем, то это все-таки — счастье обладания высшими и подлинными благами, ценностями. В. Татаркевич, как мы видели, дает ему название эвдемонии и относит к объ­ективной характеристике счастья. Однако не все столь однозначно и просто. Ведь человек одновременно и обладает материальными и духовными ценностями, и остро, положительно-эмоционально переживает эту свою причастность к ним.

Вот и выходит, что эвдемония — это одновременно и объективная, и субъективная характеристика счастья. Так, радость первооткрывателя истины  есть одновременно и обладание высшим благом, и пере­живание вызванного этим обладанием удовольствия. А разве

Имя*

E-mail

Сообщение*